Поход в Россию «двунадесяти языков» в очередной раз продемонстрировал нашему народу русофобию и всю нравственную ущербность западных «цивилизаторов».
210 лет тому назад, в декабре 1812 года, российский главнокомандующий генерал-фельдмаршал светлейший князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов докладывал императору Александру I: «Неприятель с бедными остатками бежал за границу нашу». Так завершилась Отечественная война – точнее, она, перенесённая за рубежи империи, превратилась отныне в Заграничные походы Русской армии. В нашей историографии датой окончания войны официально считается 31 декабря 1812 года – 12 января 1813 года по европейскому календарю.
Александр Сергеевич Пушкин назвал Двенадцатый год временем «славы и восторга». Сегодня, однако, не лишним будет уточнить, что это относилось исключительно к Русской армии. «Двунадесять языков», как называли наполеоновскую «Великую армию», в этой войне славы не снискали и особых восторгов, разве что в начале кампании, не испытывали.
Вот, например, ситуация, в истории военного искусства просто немыслимая: французы находятся в Москве, древней столице России, но мира при этом просят не русские, а император Франции, как бы победитель… И, более того, прибывший в ставку Кутузова генерал Лористон (далее следуют строки из письма русского фельдмаршала своему государю), «распространясь о пожарах, бывших в Москве, не виня французов, но малое число русских, оставшихся в Москве, предлагал размен пленных, в котором ему от меня отказано, а более всего распространился об образе варварской войны, которую мы с ним ведём, сие относительно не к армии, а к жителям нашим, которые нападают на французов, поодиночке или в малом числе ходящих, пожигают сами домы свои и хлеб, с полей собранный, – с предложением неслыханным такие поступки унять. Я уверял его, что если бы я и желал переменить сей образ мыслей в народе, то не мог бы успеть…».
И тут мы обрываем цитату, чтобы немножко поразмышлять. Можно, к примеру, предположить, что «рыцарская Европа» столкнулась с «варварской Россией», и если одни воевали под лозунгом «Noblesse oblige», что переводится с французского как «благородство (или положение) обязывает», то другие, по словам графа Льва Николаевича Толстого, взяли свою плохо обструганную «дубину народной войны» и этой дубиной…
Однако, как свидетельствуют наши исторические познания, всё было несколько не так. Или совсем не так. «Noblesse oblige», кстати, это девиз лейб-гвардии Преображенского полка, первого, основанного ещё Петром Великим, полка Российской императорской гвардии. И нравы этого полка вполне соответствовали своему девизу. А вот про «noblesse» чинов «Великой армии» говорить как-то сложновато…
Вот обыденная повседневность оккупированной Москвы, отражённая в письме чиновника Московского почтамта Андрея Карфачевского:
«Французы входили в дома и, производя большие неистовства, брали у хозяев не только деньги, золото и серебро, но даже сапоги, бельё и, смешнее всего, рясы, женские шубы и салопы, в коих стояли на часах и ездили верхом. Нередко случалось, что идущих по улицам обирали до рубахи, снимали сапоги, капоты, сюртуки; если же находили сопротивление, то с остервенением били, часто до смерти… Словом сказать, обращение их с жителями было самое бесчеловечное; и не было различия: чиновник ли кто, или крестьянин; всякого, кто им попадался, употребляли в работу: заставляли носить мешки с грабленым имуществом, бочки с винами, копать на огородах картофель, чистить его, рубить капусту и таскать с улиц мёртвых людей и лошадей…»
Не менее красочная «батальная картина» помещена в «Истории XIX века», восьмитомнике, написанном французскими историками академиком Эрнестом Лависсом и профессором Альфредом Рамбо, министром народного просвещения:
«Но как можно было теперь остановить солдат, прекратить грабежи, которым они предавались? Союзники французов, особенно немцы, грабили вовсю. Москвичи называли их беспардонным войском, отличая их от «настоящих французов». В Архангельском соборе, в Кремле, вюртембержцы осквернили и ограбили могилы древних русских царей. Благовещенский собор, где совершались бракосочетания царей, превращён был в конюшню; лошади кормились у алтаря и портили копытами мозаичный пол. Так как каменные церкви почти все уцелели от пожара, то солдаты всех национальностей расположились именно в них, оскорбляя русских осквернением святыни, употребляя иконы вместо столов, шутки ради одеваясь в священнические облачения, примешивая элемент маскарада к ужаснейшей драме века».
Подумать только, шутники какие, весельчаки и озорники! Неувядаемое галльское остроумие – даже в полусгоревшей городе «настоящие французы» (подчеркнём это определение уважаемых авторов) не теряли бодрости духа и чувства юмора! А грабила и насиловала, по мнению историков, лишь та разноплеменная сволочь, которую французы притащили с собой в Россию… Это только русские должны всегда и перед всеми каяться за реальные или мнимые грехи и ошибки отцов, а «цивилизованный» народ успешно находит «крайнего», оказываясь как бы и ни при чём.
Но современники свидетельствовали об обратном – представители нации, подарившей миру Монтеня, Бодлера, Монтескьё, а также доблестных и галантных французских мушкетёров, выказали себя на русской территории откровенными скотами. За что и получали должное отмщение как от русских мушкетёров (так в ту пору именовались солдаты пехотных полков), так и от представителей всех родов оружия, и от простых, ранее мирных граждан. И вот – свидетельство очевидца, прапорщика квартирмейстерской части Николая Муравьёва, который впоследствии войдёт в историю как генерал от инфантерии Муравьёв-Карский:
«Не было пощады для врагов, ознаменовавших всякими неистовствами нашествие своё в нашем Отечестве, где ни молодость, ни красота, ни звание, ничего не было ими уважено. Женщины не могли избежать насилия и поругания. Рассказывали, что Фигнер [полковник гвардейской артиллерии, командир партизанского отряда] застал однажды в церкви французов, загнавших в неё из соседних селений баб и девок. Одну двенадцатилетнюю девочку лишали они невинности, пронзая ей детородную часть тесаком; товарищи злодея около стояли и смеялись крику девочки…»
Что это, опять, изысканный французский «юмор»? Но уж больно оно походит на поведение гитлеровских солдат – немецких фашистов и, кстати, их западноукраинских прихвостней из ОУН, – на оккупированных территориях Советского Союза, Польши, Югославии… Что это за традиции у них такие удивительные – у этих «цивилизованных» европейских народов? Да ещё и рогулей-бандеровцев, которых даже поляки, в свою очередь, презираемые немцами, считали за «второй сорт», они «плохому научили»!
Разговор полководца с солдатом на равных и забота о нравственном облике воина были для Русской армии традиционными
А вот ещё эпизод, рассказанный всё тем же Муравьёвым-Карским: «В другой раз Фигнер настиг карету, в которой ехал польский офицер; с ним сидели две девицы, родные сёстры, обе красавицы, дочери помещика, которого дом разграбили, а самого убили; дочерей же увезли и бесчестили. Фигнер остановил карету, вытащил изверга, который был ещё заражён <к тому же> любострастной болезнью. Спутницы его были почти нагие; они плакали и благодарили своего избавителя. Фигнер снабдил их одеждою и возвратил в прежнее их жилище. Поляка же привёз к крестьянам, приговорить его миром…».
Поляк – кстати, представитель той нации, что кичится собственным благородством и галантным отношением к женщинам – просто получил по заслугам. Говоря по-русски, «за что боролись, на то и напоролись», а также – словами Пушкина: «Его пример – другим наука». Известно ведь, что именно боязнь неизбежного наказания удерживает многих потенциальных преступников.
Ну и ещё «примерчик», так сказать, «европейской культуры», всё от того же Муравьёва-Карского (можем обратиться к воспоминаниям и других очевидцев тех событий – поверьте, там вы тоже не найдёте восторженных оценок поведения чинов «Великой армии» – просто, прапорщик, находившийся в боевых порядках, видел и знал гораздо больше, нежели пребывавший в штабе генерал): «Многим также известно, как французы ругались над нашим духовенством. Им давали приёмы рвотного, после чего сосмаливали им попарно бороды вместе…»
Можно ли представить, чтобы русские воины так себя вели на французской, немецкой или иной земле, чтобы подобным образом издевались над людьми, над их идеалами, оскверняли в чужих странах объекты католической или лютеранской веры?! Чтобы те же Кавалергардский или Конногвардейский полки, в полном своём составе и с лошадьми, обосновались в просторном Notre-Dame de Paris – соборе Парижской Богоматери, чтобы павловские гренадеры или мушкетёры-апшеронцы превратили в казарму Palais Royal – королевский дворец Пале-Рояль и жгли бы там из его паркетов костры, чтобы сварить себе кашу, а егерские солдаты отнимали бы фраки и жилеты у парижских щёголей, которые даже и в те времена продолжали фланировать по Елисейским полям, с любопытством разглядывая Barbares du Nord – «северных варваров»… Точно так же, нельзя себе представить, чтобы русские сапёры попытались взорвать военную школу во французском Бриенне, в которой учился юный Бонапарт, а русские артиллеристы открыли бы огонь по прекрасному Амбуазскому замку.
Зато французы показали себя на Русской земле истинными дикарями. Генерал-лейтенант граф Филипп Сегюр, бывший во время похода в Россию главным квартирьером Главной квартиры императора Наполеона, писал в своих мемуарах: «…Воздух потрясся страшным взрывом… Кремль приказал долго жить. Бочки с порохом были положены во всех покоях дворца и 123 000 килограммов под сводами его…»
И ведь это, с видимым удовольствием, пишет член Французской академии! Если бы русские тем же манером «развернулись» в Париже – он бы возмущался, а так – всё нормально! Даже академику, оказывается, приятно напакостить и остаться безнаказанным.
А вот как описал картину кремлёвского разрушения почтамтский чиновник Карфачевский:
«С 10 на 11 число (22–23 октября) в ночь они вышли из Москвы и взорвали порохом арсенал, во многих местах Кремлёвские стены и башни; ударом, от сего произошедшим, разрушились в городе Китае обгорелые стены, которые для пущего их падения были подбиты под основание… Со светом дня увидели мы русских казаков в Кремле, кои успели изловить оставшихся для зажигания подрывов, французами учинённых, и, принудив их загасить многие фитили в бочках с порохом, спасли от разрушения соборы, монастыри, Спасскую башню, Оружейную палату, колокольню Ивана Великого, от коей оторвало пристройку с большими колоколами…»
Точно так же Наполеон приказал заминировать и взорвать башни Смоленской крепости, когда его отступающие войска проходили через город в начале ноября. Из тридцати восьми башен было взорвано девять – остальные сумели отбить и разминировать подоспевшие казаки корпуса генерала от кавалерии графа Платова.
В том и в другом случае – как в Москве, так и в Смоленске – утратившим былое величие французским императором-полководцем (не зря же он говорил, что «от великого до смешного – один шаг»!) руководствовали не какие-то высшие стратегические соображения, но откровенная злоба и уязвлённое самолюбие. Это победители, обычно, великодушны.
Зато приказ, отданный Наполеоном маршалу Даву – сжигать и истреблять все сёла и деревни по пути отступления остатков «Великой армии» – обуславливался стремлением создать какие-то преграды между французским арьергардом и русским авангардом. Генерал-лейтенант граф Чезаре Ложье де Белькур, бывший в 1812 году младшим лейтенантом итальянской гвардии, так описывал в своих мемуарах происходившее:
«Никогда приказ ещё не находил более точного и беспощадного исполнителя, как в этом случае. Столбы дыма и пламени поднимались днём и ночью в тылу и по бокам арьергарда великой армии. Эти опустошения вселяли ужас в русской армии и народе и всё более раздували чувства возмездия.
Но было что-то ещё худшее, ещё более ужасное. Вид этих пожаров не был так ужасен, как то, что происходило на наших глазах. Перед нами шла колонна русских пленных; им не давали другой пищи, кроме небольшого куска лошадиного мяса, и конвойные солдаты убивали тех из них, которые не в состоянии были тащиться далее. Мы встречали на пути их трупы, все с простреленными головами. Солдаты моего полка были возмущены этим зрелищем; они хорошо понимали, какое страшное возмездие повлечёт за собою это варварство для тех из них, которые попадут в руки неприятеля»…
Вот таким оказалось знакомство русского народа – всех, без исключения, его слоёв, а не только избранных «русских путешественников», оставлявших восторженные «письма» и «записки», – с «европейской культурой». Своеобразный урок, когда с «учителей» слетел весь показной лоск и открылась их подлинная сущность.
«Храбрые и победоносные войска! – обратился к своей армии Михаил Илларионович Кутузов в приказе, прочитанном 2 января 1813 года. – Наконец вы на границе империи. Каждый из вас есть спаситель Отечества. Россия приветствует вас сим именем…»
А далее, после комплиментов по поводу сделанного Русской армией и оповещения о продолжении похода (как же не хотел Кутузов вести войска за рубежи Отечества, но предоставить европейцам самим разбираться со своими проблемами, однако царь настоял!), Михаил Илларионович большую часть приказа посвятил, скажем так, правилам поведения за рубежом:
«Но не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах, унижающих солдата. Они жгли дома наши, ругались святынею, и вы видели, как десница Вышнего праведно отмстила их нечестие. Будем великодушны, положим различие между врагом и мирным жителем. Справедливость и кротость в обхождении с обывателями покажет им ясно, что не порабощения их и не суетной славы мы желаем, но ищем освободить от бедствия и угнетений даже самые те народы, которые вооружились против России».
Вот так фельдмаршал обращался к нижним чинам – к солдатам и унтер-офицерам, недавним крепостным крестьянам. И они его прекрасно понимали, потому как и разговор полководца с солдатом на равных, и забота о нравственном облике воина, были для Русской армии традиционными. Вспомним бессмертную Суворовскую «Науку побеждать»: «Обывателя не обижай: он нас поит и кормит. Солдат не разбойник» – именно отсюда исходит и кутузовский приказ. Мысли-то те же самые, только высказанные несколько по-иному.
Чего-то не помнится, чтобы в то время подобным образом и на те же темы говорили с солдатами «цивилизованных» стран. Зато хорошо известно, что в основу их воспитания легли слова прусского короля Фридриха II, оставшегося в истории под именем «Фридрих Великий»: «Солдат должен бояться палки капрала больше, чем пули неприятеля». Ну и какого «мушкетёрского благородства» можно ожидать от такого солдата?
В общем, это совсем не случайно, что немецкие солдаты, а также представители других оккупированных Гитлером стран, пришедшие на Русскую землю через сто тридцать лет после наполеоновских «двунадесяти языков», вели себя, фактически, точно так же, преподавая нашему народу очередной урок европейской «культуры».
член Научного совета Российского военно-исторического общества.