Но выход из вереницы трагических событий для народа многострадальной страны всё же существует.
Афганистан уже много десятилетий представляет собой больную точку планеты. 40 лет тому назад в Афганистане произошла Саурская (апрельская) революция, в результате которой к власти пришли социалистически ориентированные представители Народно-демократической партии Афганистана во главе с Нур Мухаммедом Тараки. Он и его романтически настроенные единомышленники считали это прорывом Востока в светлое будущее, однако в результате допущенных ошибок и вмешательства внешних сил революция обернулась вереницей трагических событий для афганского народа. С какими сегодня проблемами сталкивается Афганистан, какое будущее у этой страны? На эту тему наш обозреватель беседует с генералом армии Вячеславом ТРУБНИКОВЫМ, директором Службы внешней разведки (1996–2000), первым заместителем министра иностранных дел РФ (2000–2004).
– Вячеслав Иванович, о предпосылках Саурской революции, а точнее говоря, военного переворота в Кабуле 27 апреля 1978 года, по-прежнему спорят востоковеды. Сам по себе победивший режим оказался политически зыбким, в результате чего Тараки был свергнут и убит его же товарищем – Хафизуллой Амином, а потом и самого Амина постигла подобная участь. Что побудило нас войти в Афганистан? И был ли так уж необходим ввод советских войск? Не секрет, что наш Генеральный штаб был против…
– Дело в том, что мы даже не были сориентированы там на какие-то реформы, а лишь на подавление сил, которые угрожают афганской революции. Мы забыли о том, что два крыла партии – Хальк и Парчам – выходцы из одного гнезда, их идеология практически одинакова, что в стране существует трайбализм, неколебимые столетиями национальные традиции, которые и в обозримом будущем продолжат определять судьбы страны и населяющих её национальностей.
Принятое в СССР решение не учитывало экспертное мнение, к нему вообще никто не обращался. Считалось, что рядом с границами Советского Союза создаётся опасный антисоветский и угрожающий безопасности среднеазиатских республик плацдарм. Вопрос же о том, как к этому решению отнесутся простые афганцы, как они относятся к иностранцам вообще, а в особенности к вооружённым иностранцам, пришедшим на их землю без приглашения, не затрагивался.
Мой хороший друг, старший товарищ Юрий Морозов, который умер в Кабуле, работая советником, пытался докопаться до причин наших неудач. Вернулся к истокам нашей борьбы с басмачеством, которая велась до конца 1930-х годов, и пришёл к абсолютно правильному выводу: не надо завоёвывать эту землю, использовать силу оружия. Это вопрос керосина и галош, в которых ходят афганские женщины – то, что могло поднять авторитет северного соседа на высочайший уровень. А он был высоким и при короле Дауде. Ошибочное представление о том, что в Афганистане происходит что-то похожее на социалистическую революцию с противодействием неких западных сил, привело к ошибочному решению. Результат – трагедия Афганистана, которая аукается и сегодня, но уже скорее и больше – внешнему миру.
Добавлю ещё один момент. Вводя войска в Афганистан, советское руководство полагало, что следует сделать ставку на близость афганцам представителей наших среднеазиатских республик. Поэтому воинский контингент формировался с учётом того фактора, что они смогут найти общий язык с афганцами. К сожалению, этого не произошло, в войне эти факторы не играли никакой роли. Это не вопрос ксенофобии, это вопрос житья своими собственными традициями. С советской стороны жизни не жалели ни русские, ни украинцы, ни представители других народов СССР.
Никакое повстанческое движение не может не опираться на поддержку тех, кто морально, что абсолютно необходимо, а главное – материально поддерживает и спонсирует его. Движение сопротивления в Афганистане спонсировали все антисоветские силы без различия рода или племени. По советским солдатам и офицерам, по советским самолётам и вертолётам с удивительным единодушием били восточноазиатские «калаши» и американские «стингеры», поставляемые через соседний Пакистан.
Афганцы ностальгируют по «шурави», как они называли советских военнослужащих
– Из любой войны разумные политикии военачальники извлекают уроки. Пусть даже горькие. Насколько ожидаемым был для нас тот характер военных действий, который был нам навязан противостоящей стороной? Насколько наши Вооружённые Силы, силовые структуры смогли усвоить полученный опыт? Ведь в какой-то мере та война стала предтечей гибридных войн XXI столетия.
– Для советских войск война в Афганистане стала первым опытом боевых действий после Великой Отечественной войны. Я не считаю участие в военных действиях групп советников в Корее, Египте и так далее. Здесь были реальные боевые действия, приобретение реального боевого опыта. Но также не считаю, что приобретённый военный опыт может оказать какое-то радикальное воздействие на формирование нашей современной и тем более перспективной военной доктрины, взглядов в области стратегии, характера оснащения и способов действий наших войск. В афганской войне командирами были в основном генералы, получившие опыт Великой Отечественной войны. Новые условия никак не укладывались в рамки того, на что ориентировались наши Вооружённые Силы – ракетно-ядерный удар со стороны вероятного противника и наш ответ на этот удар.
Здесь было столкновение с партизанским движением, против которого любая армия вряд ли боеспособна, а любые уставы оказываются бессмысленными. Это другая война, другие действия. Я согласен с тем, что те солдаты и офицеры, которые прошли через Афганистан, приобрели блестящий опыт, который может быть учтён. Но вряд ли он может быть использован в ситуации, где главенствует высокоточное оружие и БПЛА, которые сегодня активно используются американцами в Афганистане. Но вот моральный опыт войны на чужой территории – бесценный, и его надо обязательно передавать. Естественно, при условии наличия хорошо обученной и оснащённой регулярной армии.
И ещё. В следующем году исполняется 30 лет с момента вывода нашего контингента из Афганистана. На мой взгляд, эта дата обязывает нас отдать должное участникам афганской войны, которые оказались незаслуженно забытыми. Они честно выполняли свой долг, отдавали свои жизни за идею – сегодня непонятную для тех, кто не знает, что такое война. А ведь они вскоре останутся единственными наследниками боевой славы нашей страны, поскольку последние ветераны Великой Отечественной войны неумолимо уходят из жизни.
– Вы напомнили про американцев. Как известно, они пришли в Афганистан в 2001 году. Насколько они преуспели за эти 17 лет на афганской земле?
– Много зависит от того, насколько чётко мы представляем себе цели ввода американских и международных коалиционных войск в Афганистан и понимаем суть намерений США в том или ином виде оставаться там. Выполнив частную задачу – ликвидировав Усаму бен Ладена, они никак не преуспели в борьбе с радикальным исламом. Явление ИГИЛ (террористическая организация, запрещённая в РФ) – отражение американской «успешности».
Да и вообще, государство не может ставить такой узко примитивной цели. Устранение человека, даже незаурядной личности, – это элементарная задача для спецслужб, которая могла быть решена с минимумом потерь. Но был выбран совершенно иной путь, когда на территорию Афганистана массированно были введены натовские войска.
Поэтому надо смотреть глубже: какие геополитические цели ставили США, вводя свои войска в эту страну? Именно войска, не спецчасти или спецгруппы. В этой связи давайте глянем, сквозь какую призму США смотрят на Китай. Это «хеджинг», «хеджингполиси» – гарантия от опасности, а второе значение – создание забора. Этот забор не может существовать без пунктов контроля, наблюдения, а самое главное, обеспечения, использования силы в случае возникновения острых ситуаций. И то, как сегодня сдвинулся центр внимания США в Азиатско-Тихоокеанский регион, заставляет думать о некоторых закономерных последствиях. Ещё более сильные побудительные мотивы США прорисовываются, когда в международный «вокабуляр», то бишь политический словарь, продвигается геополитический термин «индо-тихооканский регион» западных интересов.
– Основной угрозой, которая исходит из Афганистана, является распространение религиозного экстремизма, терроризма… Так, во всяком случае, принято считать.
– Действительно, наибольшую опасность среди прочих представляет проникновение на территорию Афганистана из Ирака и Сирии эмиссаров запрещённого в России ИГИЛ, которое ставит своей задачей построение «халифата» в пределах территорий нынешнего Ирана, Афганистана и стран Центральной Азии. При этом надо понимать, что ИГИЛ и «Талибан» – разные структуры с разными целями и задачами. Сегодня талибы контролируют около 70 процентов территории Афганистана. Для ИГИЛ – это лакомый кусочек, а «Талибан» становится полем для вербовки людей и пополнения своих рядов. Усиление позиций ИГИЛ приведёт к расколу движения «Талибан» и новому витку войны.
Движение сопротивления в Афганистане в 1980-е спонсировали все антисоветские силы без различия рода или племени
Именно от ИГИЛ больше всего исходит угроза проникновения боевиков из Афганистана в Таджикистан, Туркменистан, Узбекистан, вербовки молодёжи в ряды экстремистов.
– А что вы скажете об афганском наркотрафике, который стал одной из угроз безопасности стран Евразии – и прежде всего для России? Как в этой стране, где знали в худшем случае гашиш (гашишники к тому же были изгоями афганского общества), зародилось одно из самых мощных в мире наркопроизводств? Можно ли справиться с этой угрозой?
– Дело в том, что это производство в условиях войны оказалось по сути единственным, не требующим особых затрат со стороны крестьян (имея в виду технику, ГСМ и т.д.). Опиумный мак растёт как обычный активный сорняк, и главное для них – найти спрос и реализовать поставки. В этом деле, конечно, велика роль тех сил, которые стали прибегать к такому рычагу в период пребывания в стране советского воинского контингента, и для нас наиболее зловещим проявлением этой войны стал перенос наркотрафика на территорию СССР.
Сегодня наркотрафик остаётся серьёзным рычагом влияния на внутреннюю ситуацию в Афганистане, на его отношения с внешними партнёрами (прежде всего, с Пакистаном), и конечно, основной для нас угрозой с территории этой страны. Пока международное сообщество бессильно что-то противопоставить этому явлению. В моих разговорах с идеологами движения «Талибан» это тема была поднята. Я задавал вопрос: «Если вы придёте к власти, что будете делать с производством наркотиков?» Ответ был приблизительно такой: «В канун американского вторжения это производство было на минимальном уровне, была фетва (указ духовного лидера), в результате которой посевы опиумного мака уменьшились радикально, поскольку ничего, кроме святого слова Аллаха, воздействовать на крестьянина так эффективно не может. А сейчас у него нет альтернативы: ничто не позволит ему получить такую прибыль без затраты усилий, как это производство. Выгода колоссальная, но даже не для него, а для посредника, который перерабатывает и канализирует эти наркотики через территорию Ирана, Центральной Азии, Россию в Европу и дальше».
Теперь об отношении к проблеме со стороны США. Я хорошо помню реакцию одного из командиров коалиционных сил на мой вопрос, что они делают, когда обнаруживают посевы, средства производства и лаборатории наркотиков. Он сказал, что у них нет задач относительно наркотиков, для них наркотическая угроза – это Колумбия. Ответ абсолютно однозначный. Против наркотрафика активно борется Иран, активно боремся мы. А вот для китайцев, насколько я могу понять, эта проблема не существует. Китай не подвержен никакой опасности.
– Развитие ситуации в Афганистане не может не вызывать тревогу у нас в России. Вы согласны с мнением, что мировое сообщество, включая Россию, страны ШОС, не должно бросить Афганистан на произвол судьбы?
– На 100 процентов согласен с тем, что Афганистан ни в коем случае не должен быть брошен на произвол судьбы, потому что в противном случае мы получим с территории этой страны такую головную боль, которая захватит всю Евразию, а то и дальше. Сегодняшняя разрушенная экономика Афганистана, сосредоточенная прежде всего на производстве наркотиков, зависит не от иностранной помощи, а от её волюнтаристского распределения. Ведь её большая часть оседает в карманах власть имущих.
Исходя из опыта моего общения с лидерами, идеологами движения «Талибан», могу предсказать, что Афганистан не избежит скачка нестабильности. Два года назад из беседы с одним из лидеров талибов я вынес впечатление, что они намерены наводить порядок в стране своими собственными силами (говоря на ясном для них языке – «по понятиям») и никак не опираться на то, что называется в их среде «конституцией, навязанной агрессором». Участие их в выборах, особенно, по-боевому настроенной части во главе с Хекматьяром, сомнительно.
Талибы, независимо от различий в их окраске, не сторона в договорённости американцев с кабульскими властями, с президентом Ашрафом Гани о заключении двустороннего соглашения о безопасности. «Талибан» не устраивает предлагаемый в нём статус пребывания остающихся в Афганистане натовских военнослужащих – это их экстерриториальность и неприкосновенность. Такой статус афганцы, оппозиционные Кабулу, вряд ли примут.
– А что вы можете сказать о перспективах сотрудничества нашей страны с Афганистаном?
– Я думаю, что говорить о каком-либо активном сотрудничестве сейчас преждевременно. Ближайшие годы, скорее всего, будут проходить в Афганистане под знаком внутренних разборок, в лучшем случае внутреннего урегулирования. Но в последнее я не очень верю. На сегодня слишком сильны противоречия между талибами и администрацией, чтобы на завтрашний день они тут же замирились. Очень хорошо помню слова знакомого мне идеолога талибов, который сказал: «У нас есть духовный лидер, который может объявлять фетву, есть теневое правительство, теневые губернаторы, в конечном итоге мы контролирует 70 процентов территории страны (и это действительно так. – В.Т.). С чего это мы будем слушать чьи-то подсказки? Мы сами будем разбираться, а вот когда разберёмся, созовём Лойя Джиргу (по сути, совет старейшин всех племён и трайбов, народностей Афганистана. – В.Т.) и будем решать, как нам жить дальше».
Логика борьбы будет определять будущее Афганистана год, два, не исключу, что и три. Даже при короле, когда Кабул оставался символом государства, в провинции жили своей жизнью, у них были свои лидеры – у таджиков, узбеков, пуштунов, хазарейцев. И они себя отождествляли именно с провинциями. Человек не говорил, что он афганец, а именовал себя пуштуном, узбеком, карзаем, ачакзаем и т.д.
Именно от ИГИЛ больше всего исходит угроза проникновения боевиков из Афганистана в Таджикистан, Туркменистан, Узбекистан
Отмечу также, что большое количество выходцев из Афганистана осталось на постсоветском пространстве. Это люди, получившие у нас образование, многие из них работали ещё при Наджибулле и вполне справедливо полагают, что мы их бросили, как и самого Наджибуллу, что не делает, увы, чести великому государству. Не люблю цитировать американцев, которые говорили: это сукин сын, но он наш сукин сын, а люблю цитировать Сент-Экзепюри, утверждавшего, что мы в ответе за того, кого приручили.
Тем не менее нельзя не видеть, что афганцы ностальгируют по «шурави», как они называли советских военнослужащих. В качестве примера приведу лишь заявление одного из моджахедов: «Мы думали, что победили русских, но с каждым днём всё хуже и хуже. Почему вновь не воюем? Потому что натовцы воспользовались лазейками в виде мандатов ООН. Они хотят через нас завоевать Иран, Китай и даже вашу Россию. Отсюда очень удобно влиять на обстановку во многих регионах. Афганистан как таковой им не нужен в принципе. У нас до сих пор есть обида на Россию за её вероломное нападение, но при ней беспредела не было. И строительства одноразового не было. Американцы строят только временное жильё, там даже септиков нет, вся канализация в реку сливается. Вода очень плохая. А российские дома до сих пор стоят – прочные, тёплые»
У России сегодня есть достаточно возможностей, чтобы остаться с этой страной в дружественных отношениях, даже вне зависимости от того, какой режим будет у власти в Кабуле, при условии, конечно, что он не будет проповедовать внешней экспансии. Скажу, что годы войны с силами коалиции не прошли даром и для талибов. Они тоже делали для себя выводы.
Новое поколение афганцев мы не знаем, как и оно нас не знает. Это та почва, на которой нам предстоит строить новые отношения. А новые отношения нельзя строить, забывая старые. Очень много экономических объектов было построено с помощью СССР, передано немало технологий. Например, почему те же американцы закупали и думают о продолжении закупок российских вертолётов для оснащения афганских войск? Они знают, что афганцы привыкли к Ми-8, пилотов не нужно переучивать. И почему бы России в этом не участвовать?
– Вы верите в мирную жизнь на афганской земле?
– Верю. Но только тогда, когда афганцам перестанут навязывать (не дай бог, опять же силой) бредовые схемы чуждых им «демократий», идей счастья евроатлантического или ещё какого-то образца.