Из его многотрудной школы вылетели орлы Наполеоновских войн – Ермолов, Кутайсов, Костенецкий, – кто «вели в атаку передки и гнали банником полки» на полях Шенграбена, Эйлау и Бородина.
В конце 1990-х я побывал в полку связи ВВС, расположенном под Великим Новгородом, в Аракчеевских казармах.
– Что бы про Аракчеева ни говорили, лучше казарм я не видел! – твёрдо сказал мне тогда командир полка. – Летом в них прохладно, зимой тепло.
Вот она, реальная материальная память, оставшаяся о генерале от артиллерии. А что вообще мы знаем о нём? Давайте вспомним хотя бы немногое, ибо биография его достаточно обширна.
Алексей Андреевич Аракчеев принадлежал к старинному дворянскому роду Новгородской губернии, где предок его, Иван Степанов сын Аракчеев, получил вотчину «за службу предков и отца его, и его которыя службы, и ратоборство и храбрость». Произошло это в 1584 году – год кончины государя Иоанна Грозного.
Далее в истории семьи ничего примечательного не было. Прадед нашего героя Степан скончался армейским капитаном; дед Андрей убит в Турецком походе фельдмаршала Миниха в чине поручика; отец, поручик лейб-гвардии Преображенского полка, вышел в отставку и поселился в родовом поместье Бежецкого уезда Тверской губернии владельцем двадцати крепостных душ.
Образованием мальчика за плату в «три четверти ржи и овса» в год занимался сельский дьячок, с которым тот изучал грамматику и четыре правила арифметики. Впрочем, имея хорошие математические способности, Алёша вскоре превзошёл учителя. Отец же пытался обучить сына чистописанию, потому как какой-то московский родственник обещал пристроить его в канцелярию, но в этой науке мальчик не преуспел – почерк у него был неважный.
В общем, светила ему судьба Гоголевского Акакия Акакиевича – вся жизнь в низах какой-нибудь канцелярии, но тут к богатому соседу Корсакову приехали сыновья – кадеты артиллерийского и инженерного шляхетского кадетского корпуса. Алёшу настолько поразили их артиллерийские мундиры – красные с чёрными лацканами, «символика пламени и дыма», – что он, по его же словам, бросился отцу в ноги и, рыдая, сказал, что умрёт с горя, если он не отдаст его в кадеты.
Мальчик был готов пешком пойти в Петербург, но отец, продав из своего хозяйства всё, что только можно было продать, снарядил себя и сына в дорогу…
В столицу они приехали зимой 1783 года, и тут выяснилось, что штат воспитанников переполнен, а потому приём в корпус вообще прекращён. Андрей Андреевич написал прошение к директору корпуса генералу Петру Ивановичу Мелиссино, но ждать ответа пришлось очень долго, а чтобы его получить, как только его напишут, каждый день следовало пешком идти с одного конца города на другой – часа два пути в каждую сторону. Средств, чтобы вернуться домой, а на другой год приехать в столицу вновь, у них просто не было.
Графа Аракчеева справедливо можно назвать создателем современной русской артиллерии. Она плод его трудов, двадцатилетней упорной планомерной продуманной работы
…Это унизительное ожидание врезалось в память Аракчеева навсегда. Иные начальники впоследствии мстят за это подчинённым: мол, я терпел – теперь вы от меня терпите! Но граф, напротив, даже пребывая на вершине своего могущества, на все поступающие к нему письма с различными просьбами отвечал сразу же, в тот же день, чего бы это ему ни стоило по времени. Как отвечал – уже другой вопрос. Кстати, в то время, когда он был министром, в Военном ведомстве была значительно сокращена переписка и упрощено делопроизводство…
О том, как закончилось это ожидание, граф Аракчеев вспоминал так:
«Мы опять поместились на «директорской лестнице». Вышел Мелиссино; я не дал отцу моему говорить, выступил вперёд и в отчаянии сказал: «Ваше превосходительство, примите меня в кадеты! Мы ждать более не можем, потому что нам придётся умереть с голоду. Всю жизнь буду благодарен вашему превосходительству и буду молиться за вас Богу! Батюшка мой не вытерпит и умрёт здесь, а я за ним!» – слёзы градом полились у меня. Мелиссино посмотрел на нас пристально. Я рыдал, а отец мой также утирал слёзы, в безмолвии. Мелиссино спросил меня, как фамилия и когда подана просьба, а потом воротился в комнаты, велев нам подождать. Через несколько минут он вышел и, подавая мне записку, сказал: «Ступай с этим в канцелярию, ты принят в корпус». Я бросился целовать его руки, но он ускользнул, сел в карету и уехал».
Мелиссино, сподвижник фельдмаршала П.А. Румянцева-Задунайского, ставший первым в России генералом от артиллерии, кавалером всех высших орденов и ордена Святого Георгия 3-го класса, ни разу не пожалел о таковом своём решении, называя Аракчеева любезным сыном. Алексей оказался лучшим кадетом корпуса. Через полтора года учёбы он был произведён в капралы, через два месяца после этого – в сержанты, в августе 1786 года награждён вызолоченной медалью за отличие, а за полгода до окончания корпуса, 4 апреля 1787 года, получил такой воистину удивительный документ: «С сегодняшнего дня вы властны посещать классы или заниматься у себя; вы сами себе составите план наук и будете одной совести вашей отдавать в оном отчёт… Ваш верный друг П. Мелиссино».
Вот так – кадет-вольнослушатель! Да никогда такого не было и не будет! А ещё он проводил занятия по арифметике и артиллерии с младшими кадетами…
Но любовью «однокорытников» (бытовало в корпусах такое словечко) он не пользовался. Слишком правильных обычно не любят, да и сержантом он был очень строгим, жёстким в обращении с подчинёнными. Зато по окончании обучения Аракчеев сразу же был произведён в чин поручика (большинство его товарищей вышли прапорщиками или подпоручиками) и оставлен в корпусе на должности преподавателя. Тогда, если не раньше, кадеты прозвали его Аркащей. Но вряд ли это его волновало – он уверенно делал своё дело.
Вот информация из «Русского биографического словаря» 1900 года:
«Деятельное участие Аракчеева в сформировании при кадетском корпусе во время шведской войны 1788–1790 годов новой артиллерии и в составлении «Кратких артиллерийских записок в вопросах и ответах» доставило ему в 1789 году перевод в артиллерию с переименованием в подпоручики и назначением командиром особой гренадерской команды, составленной из лучших фронтовиков». Фронт, или фрунт, поясню, означал тогда воинский строй, фронтовиками или мастерами фрунта считались специалисты по строевой подготовке.
Не нужно удивляться понижению в звании: если по Табели о рангах в то время гвардейский офицер имел преимущество в два чина перед армейским, то артиллерист – в один чин.
Между тем засидевшийся в наследниках престола великий князь Павел Петрович (тридцать лет в цесаревичах, сколько можно!) создавал в Гатчине собственную армию. Его, будущего императора, раздражал нарастающий бардак в российской жизни: стареющая императрица всё более отпускала вожжи правления, место очень толковых, мыслящих по-государственному фаворитов Г.Г. Орлова, Г.А. Потёмкина занял Платон Зубов, которому в году смерти Екатерины II не исполнилось ещё тридцати. Дисциплина падала повсеместно, и всё в стране разваливалось, в том числе, разумеется, и армия. Сплошь и рядом полковые командиры использовали солдат вместо своих крепостных на полевых работах, а в гвардии ротный командир мог обрядить в собственный мундир жену и отправить её развлекаться, проводя с ротой строевые занятия…
Павел представил происходящему жёсткую альтернативу. В его гатчинских войсках царил строжайший порядок, всё делалось чётко по уставу, а за нарушение взыскивалось очень строго. Понятно, желающих идти в гатчинцы было немного – и, к сожалению, это были офицеры далеко не лучшего качества. Неудивительно, что Аракчеев обратил на себя внимание цесаревича и через месяц уже был назначен командиром артиллерийской роты, получил чин капитана. Четыре года спустя он был подполковником артиллерии, инспектором артиллерии и пехоты и гатчинским комендантом.
Когда же 6 ноября 1796 года Екатерина II скончалась и Павел всем интригам вопреки вступил на престол, Аракчеев был немедленно вызван в Петербург, о чём рассказывается в том же «Русском биографическом словаре»: «Смотри, Алексей Андреевич, служи мне верно, как и прежде», – встретил его император Павел и тут же, соединяя его руку с рукою великого князя Александра Павловича, добавил: «Будьте навеки друзьями!»
Именно так и получилось…
Царство Павла Петровича было неровным и противоречивым – так примерно складывалась и тогдашняя карьера Аракчеева. Под конец этого правления врагам Павла I удалось поссорить императора и его фаворита, который был удалён в своё новгородское поместье, где и пребывал, пока не был вызван императором Александром I в столицу. Точнее, он пытался приехать в Петербург перед самым убийством Павла, но был задержан на заставе у самого города и опоздал, после чего повернул обратно…
Так что приехал он два года спустя.
«За день до торжества столетия Санкт-Петербурга, 14 мая 1803 года, он был опять принят в службу с назначением по-прежнему инспектором всей артиллерии и командиром лейб-гвардии артиллерийского батальона. Тогда он деятельно занялся преобразованием вверенной ему артиллерийской части и улучшением её по всем отраслям привёл её в то отличное устройство, которому армия наша много была обязана в последовавших потом войнах Александра с Наполеоном, Швецией, Турцией и Персией». Источник уточним чуть позже, а пока скажем, что мысль эту подтверждает и А.А. Керсновский:
«Графа Аракчеева справедливо можно назвать создателем современной русской артиллерии. Она плод его трудов, двадцатилетней упорной планомерной продуманной работы – как теоретической, так и практической. С этих времён у нас завёлся артиллерийский дух, установились артиллерийские традиции, носители которых на всех полях Европы отстояли за русской артиллерией место, указанное ей суровым гатчинцем – первой в мире. Из многотрудной артиллерийской школы вылетели орлы Наполеоновских войн, – Ермолов, Яшвиль, Никитин, Костенецкий, Железнов, – кто «вели в атаку передки и гнали банником полки» на полях Шенграбена, Пултуска, Эйлау и Бородина».
Между тем кто и когда у нас называл Ермолова или Костенецкого (забыт ещё граф Кутайсов, павший на поле Бородина) воспитанниками Аракчеева? Скажи такое в школе на уроке истории в те времена, разумеется, когда историю изучали подробно и серьёзно, из класса бы вылетел за родителями – не то за клевету на наших героев, не то за абсолютное незнание предмета.
Ведь даже серьёзный советский военный историк Л.Г. Бескровный в книге «Русская армия и флот в XIX веке. Военно-экономический потенциал России», несколько раз «пиная» Аракчеева и аракчеевщину, только и говорит в разделе «Производство и обеспечение войск артиллерией», буквально сквозь зубы: «Начавшееся в конце XVIII века уменьшение числа калибров и усовершенствование артиллерийских систем было завершено к 1805 году Комиссия генерала А.А. Аракчеева оставила ограниченное число типов орудий (пушек и гаубиц) с высокими по тому времени тактико-техническими данными…» Вот хоть что-то положительное!
…Между тем приведённая ранее цитата «За день до торжества…» взята из шестого тома многотомного издания генерал-лейтенанта А.И. Михайловского-Данилевского «Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814 и 1815 годах. Военная галерея Зимнего дворца», изданного в 1849 году.
И тут вспоминается часто задаваемый вопрос, почему портрет Аракчеева помещён в Военной галерее 1812 года? Он же отнюдь не боевой генерал? Так же всё время говорилось!
Увы, но это очередное заблуждение! Забывается, что в 1805 году он состоял при Александре I во время сражения при Аустерлице – в той ещё мясорубке.
А 1809 году он прибыл в Финляндию, выполняя распоряжение императора двинуть русские войска через Ботнический залив на шведскую территорию. Генералы, командовавшие частями и соединениями на тамошнем театре военных действий, единодушно говорили ему, что это невозможно, что ничего для этого не подготовлено, и в успех предприятия никто не верил. Единственным союзником Аракчеева оказался Пётр Иванович Багратион.
«На вопрос графа Аракчеева о его мнении насчёт перехода через залив князь Багратион отвечал: «Прикажите – пойдём!» Немедленно приступил граф Аракчеев к распоряжениям, и через неделю, 28 февраля, войска и продовольствие были собраны к движению на Аландские острова», – пишется в вышеназванном источнике. Нет сомнения, что Алексей Андреевич не жалел тогда никого – и себя, кстати в первую очередь, был жёсток и даже жесток, но потому приказ императора был выполнен.
В 1812 году, находясь при императоре, он не бывал на полях сражений, а вот в Заграничном походе, опять-таки, находясь при императоре, прошёл через все основные битвы вместе с Александром I. Казалось бы, государь должен был осыпать его наградами, тем более, как мы уже знаем, было за что.
К сказанному ранее можно добавить, что именно Аракчеев в бытность свою военным министром разработал систему пополнения армии резервами – такую, что по эффективности значительно превосходила ту же систему Первой мировой войны.
Так нет же! Высшей наградой у «Силы Андреича» был орден Святого Александра Невского – лишь третий в иерархии российских орденов. Хотя Александр Павлович подписал рескрипт о награждении его очередным орденом – Святого Владимира 1-й степени, но граф бумагу принял и спрятал, а от ордена отказался; когда же государь прислал ему высшую награду – орден Святого Андрея Первозванного, причём свой собственный, это была особая честь, Аракчеев упросил его взять орден обратно.
Он согласился принять лишь осыпанный бриллиантами миниатюрный портрет императора для ношения на шее, однако без бриллиантов, и носил его постоянно. Отказался он и от присвоения высшего воинского звания генерал-фельдмаршала, оставаясь генералом от артиллерии.
Полных генералов – от артиллерии, от инфантерии, от кавалерии было тогда немного, – а вот фельдмаршалов после кончины светлейшего князя Кутузова-Смоленского и до производства Барклая-де-Толли после капитуляции Парижа не было никого. Но Аракчеев от этой высочайшей чести отказался. Что им двигало, не знаем, однако подобное поведение не может не вызывать уважения.
В общем, понятно одно: в истории и судьбе графа Аракчеева всё не так просто и однозначно, как принято считать. И персонажу этому (впрочем, как и многим другим в нашей истории) ещё предстоит получить объективную оценку.
Недаром же Александр Сергеевич Пушкин, в 1819 году написавший:
В столице он – капрал,
в Чугуеве – Нерон:
Кинжала Зандова
везде достоин он,
в 1834 году, узнав о смерти графа, писал Наталье Николаевне: «Об этом во всей России жалею я один – не удалось мне с ним свидеться и наговориться».
Здесь ключевое слово: «наговориться». Сделать это хочется и можно далеко не с каждым – лишь с тем, кто тебе не только интересен, но и приятен, чем-то близок. Пушкин был очень точен в подборе слов. Значит, за прошедшую четверть века мудрый Александр Сергеевич много чего передумал и переосмыслил относительно этого воистину удивительного человека.