Это было на Курской дуге

Прошли десятилетия, а крупнейшая битва Великой Отечественной войны – Курская – остаётся в моей памяти и по сей день.

Подготовка к боям на Курской дуге для нашего 390-го гвардейского миномётного дивизиона, в котором я, старший лейтенант Борис Уткин, служил начальником штаба, продолжалась с 20 марта до 4 июля 1943 года. Времени оказалось достаточно, и сделано было много.

В мае и июне мы вели интенсивную разведку. Командир дивизиона майор А.Н. Корнеев, начальник штаба, командиры батарей, взводов управления досконально изучили местность, провели засечку целей у противника. Пристрелку проводить запрещалось. Но батареи, взводы, отдельные установки в качестве кочующих орудий систематически совершали марш в полосе Белгород – Волчанск (64 км) и производили огневые налёты. На глубину 30–40 км от переднего края были разведаны все дороги, рубежи возможного развёртывания. С каждой батареей провели тактические учения: это марш протяжённостью 50–60 км, развёртывание, подготовка огня. На полигоне в глубине обороны выполнили огневые задачи по стрельбе прямой наводкой по немецким трофейным танкам. Впервые личный состав воочию убедился в уязвимости «тигров», «пантер», «фердинандов». Дивизион участвовал в тактическом учении стрелкового батальона 72-й гвардейской стрелковой дивизии с боевой стрельбой. Систематически шли командирские занятия. Проводили их на наблюдательном пункте. Местность, цели, боевой порядок, связь – реальные. Учились стрелять с приборами и без них. Имея лишь доклад телефониста о том, сколько катушек кабеля он размотал до огневой позиции (каждая катушка – 400 м), мы получали представление о дальности. Кстати, Курская магнитная аномалия мешала применению буссоли, компаса. Стреляли только по угломеру, что усложняло расчёты.

Начальник штаба в любом звене – тактическом, оперативном, оперативно-стратегическом – категория особая. Он по положению считается первым заместителем командира. Только ему одному дано право отдавать распоряжения от имени командира, естественно, с последующим докладом командиру. Главная задача начальника штаба – готовить варианты решения командира, вносить предложения по решению, а после объявления решения – реализация его. Метод работы начальника штаба – субординация в отношениях с подчинёнными, координация – с заместителями командира и лицами, подчинёнными командиру непосредственно.

В нашем дивизионе начальник штаба непосредственно отвечал за организацию разведки, связи, выбор и оборудование пунктов управления, выполнение мер боевого обеспечения, а в целом – за поддержание боевой готовности дивизиона. Начальник штаба сменял командира и нёс боевое дежурство на пункте управления огнём. По приказу командира он мог возглавить колонну дивизиона на марше, открыть огонь в любом пункте маршрута. В отсутствие командира я мог открыть огонь дивизионом по приказу командира (штаба) полка или вызову общевойскового командира.

Штаб дивизиона – небольшой, но не малозначительный коллектив. В него входили начальник разведки (старший лейтенант Ш. Шакиров), начальник связи (старший лейтенант А. Трубин), заведующий делопроизводством взвода разведки, связи (лейтенант И. Ступников), химинструктор (старшина А. Егоров), два вычислителя (А. Деренский, Е. Хлюпин) и водитель автомобиля ГАЗ (С. Долганов). Моим ординарцем был М. Проняев. Никто в дивизионе, кроме командира, не знал обстановки на фронте лучше, чем штаб. Никто, кроме штаба, не получал информации из штаба полка, штабов артиллерии дивизий, корпусов, армии.

Установили тесное взаимодействие с пехотой (72-я, 73-я, 78-я и 81-я гвардейские стрелковые дивизии), артиллерией, танками, авиацией (единые сигналы), с зенитной артиллерией. Командир получил приглашение от командующих артиллерией дивизий совместить пункт управления с их пунктами. Мы побывали на этих пунктах, обменялись информацией, радиосигналами и таблицами позывных. Подготовили для себя рабочие места. Условились, что при уточнении задачи мы немедленно займём намеченные пункты. Нас особо ориентировали на 72-ю гвардейскую стрелковую дивизию (командир – генерал-майор А.И. Лосев, командующий артиллерией – полковник И. Павлов). И мы больше внимания уделяли изучению полосы этой дивизии, подробнее наносили данные о противнике перед её фронтом, чаще бывали в её штабе.

В конце июня командир нашего 97-го гвардейского миномётного полка подполковник М.М. Чумак и начальник штаба собрали командиров и начальников штабов дивизионов на занятия. Командир 25-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-майор Г.Б. Сафиулин проводил их с командирами стрелковых дивизий и их начальниками штабов. Было это в лесу северо-западнее Котлаково. Там начальник разведки корпуса впервые показал на карте и охарактеризовал группировку противника, нацеленную на наши части. Докладчик детально говорил о боевой технике противника, составе вражеских дивизий, их замыслах и планах. Командир корпуса там же утвердил предложение нашего командира полка о назначении дивизионов. Мы входили в оперативное подчинение 72-й гвардейской стрелковой дивизии.

Оборона создаёт хорошие условия для изучения противника, для проведения мероприятий в интересах создания более выгодных условий противоборства с ним. Понимая, что наше наблюдение, служба звуковой, фотографической и оптической разведки штабов артиллерии всех рангов не могут удовлетворить всех требований, мы поддерживали связь с пехотой, танковыми частями, авиацией. Пехота брала пленных во время поисков и разведки боем. Мне довелось не раз присутствовать при допросах. Помню, сбили самолёт и взятого в плен майора-пилота доставили на командный пункт 72-й гвардейской стрелковой дивизии. Генерал-майор А.И. Лосев обратился было за содействием к переводчику, но немец упредил его: «Не трудитесь, генерал. Я отлично говорю по-русски. Воевал в Испании. С двух километров различаю консервную банку. Прикажите дать чистую карту, и я нанесу на неё всё, что знаю. Я проиграл, надо платить». Через два часа на карте были показаны все вражеские позиции, а ещё противотанковые районы полков, штабы армий, корпусов, дивизий, даже артиллерийская дивизия, только разгружавшаяся в Волоконовке. Командующий 7-й гвардейской армией генерал-лейтенант М.С. Шумилов, получив эти данные, приказал перестроить всю систему обороны, сменить дислокацию.

Нас очень беспокоила немецкая авиация. Мы уже изучили систему её действий: сначала летают разведчики, потом бомбят тяжёлые самолёты, в заключение наносят удары штурмовики и истребители. Воздушные бои были ежедневными, но небольшими силами. Кроме бомб немецкая авиация сбрасывала на наши войска листовки. Содержание примитивное, рассчитанное на низменные потребности человека. Помню, в одной из листовок говорилось: если вы будете сопротивляться, на каждого из вас будет выпущено очень много снарядов. Если же сдадитесь, получите каждый буханку хлеба, бутылку водки, консервы, папиросы. Листовки тогда собирали просто: нанизывали на заостренную палку и оптом сжигали на костре. Никуда их не отправляли, полагали, что это будет на руку врагу, если при пересылке немало людей их прочитают.

4 июля 1943 года на правом фланге 7-й гвардейской армии, в полосе 81-й гвардейской стрелковой дивизии проводилась разведка боем. Стрелковый батальон при поддержке артиллерии (мы также участвовали в огневом налёте залпом второй батареи с временных позиций из глубины) перешёл в наступление, вызвал на себя огонь всех средств противника, что, собственно, и нужно было для вскрытия его системы огня. Были взяты контрольные пленные. Вывод был однозначный: противник уже готов к наступлению.

С вечера 4 июля всем командирам было приказано занять пункты управления и подготовить огонь по нескольким участкам: по районам сосредоточения, по подступам к переправам через Северский Донец. Напряжение нарастало. В полосе армии планировалась артиллерийская контрподготовка. К ней привлекалось около 700 орудий и 47 пусковых установок гвардейских миномётов (47 процентов общего количества орудий и установок). Этого было недостаточно – только половина артиллерии участвовала в реализации замыслов. Продолжительность контрподготовки – 30 мин. Плотность артиллерии на участках поражения 12–29 орудий на один километр фронта. Контрартподготовка началась в 3.00 5 июля 1943 года.

Наш 390-й дивизион произвёл два залпа батареями с запасных позиций по району обороны и переправы противника у Михайловки. Командир немецкой 19-й танковой дивизии генерал Шмидт, как стало позднее известно, писал в донесении, что «русские открыли огонь из большого количества орудий всех калибров. Они засыпали реактивными снарядами все овраги, могущие быть использованными в качестве путей сближения». Наш наблюдательный пункт находился на элеваторе (разъезд Крейда), откуда хорошо были видны результаты огня. Накануне, в 23.00, дивизион также с запасных позиций наносил удар в полосе 72-й гвардейской стрелковой дивизии.

С рассветом (в 3–4 часа ночи) 5 июля началась мощная артподготовка противника. Одновременно бомбила авиация. Командира дивизиона вызвали к командиру 72-й гвардейской стрелковой дивизии. Я остался на наблюдательном пункте. Поле боя от Белгорода до нашей рощи покрылось разрывами снарядов, бомб, мин. Стоял страшный грохот. Горело всё, что может гореть. Но страха не было, волновала неопределённость: где противник, как на него воздействовать? Через некоторое время командир приказал мне вести дивизион в полосу 72-й гвардейской стрелковой дивизии, в район Крапивное, Лес, Шебекинская Дача. Через 2 часа я доложил ему на наблюдательном пункте, оборудованном на высоком дубе (обычная площадка из досок), что дивизион занял огневую позицию, командиры батарей ждут команды. Корнеев показал мне в стереотрубу, как немецкие танки наступают на широком фронте Топлинка – Волково в направлении переправ в сёлах Карнауховка и Масловая Пристань. «Готовьте огонь, – приказал командир дивизиона. – Я доложу генералу Лосеву». Я подготовил огонь по двум участкам и дивизионом, и батареями отдельно. Слышу с соседнего дерева голос генерала: «Корнеев, чего ждёте? Огонь по Волково, а затем по Графовке». Едва командир дивизиона поднялся наверх, мы открыли огонь. Затем сменили позицию, и через час были произведены три батарейных залпа по деревням Пристань, Ивановка, Волково.

До вечера 5 июля мы пять раз сменили огневые позиции дивизиона, теперь уже в полосах 78-й и 73-й дивизий. В селе Крутой Лог пришлось развернуть дивизион на прямую наводку: пехота отходила, а через пшеничное поле, то скрываясь, то вновь выныривая из высоких хлебов, в пределах видимости шли немецкие танки. Их было много, шли они плотно и почему-то медленно. Залп превратил этот участок в неподдающееся описанию зрелище: огонь, дым и пыль полностью накрыли землю. Меняя позиции, уводя подчинённых на север, я видел отличную работу соседнего дивизиона 152-мм пушек-гаубиц. Они стояли также на прямой наводке, и от прямых попаданий бетонобойных снарядов башни немецких танков отбрасывало вместе с их орудиями на 150–200 м. Никто не задавался вопросом, что это за танки? «Тигры», «Пантеры»?.. Они наступали. Их нужно было жечь, уничтожать. Эффективно это делали и зенитчики. Батарея 85-мм орудий превратила немецкую колонну в кладбище. Правда, сама потеряла все тягачи и два орудия из шести.

В течение пяти дней, непрерывно меняя позиции на фронте Мясоедово – Батрацкая Дача – Крапивное (в полосе 25-го гвардейского стрелкового корпуса), дивизион поддерживал огнём общевойсковые части. С полком была устойчивая связь. Нам доставляли боеприпасы, всячески подбадривали: противник вот-вот выдохнется. Им виднее. А пока мы отходили каждый день. От первоначального переднего края были уже в 8–10 км. Меня встревожило, что командир 72-й гвардейской стрелковой дивизии ввёл в бой даже учебный батальон. Пехота требовала огня, у неё иссякали силы. Мы понимали, что противник рвётся на северо-восток к Короче. Постепенно положение стабилизировалось. Дивизии первого эшелона заняли оборону, удерживали её. На фронте появились новые дивизии из нашей 7-й гвардейской армии и 69-й армии Степного фронта. По ночам подтягивались танковые колонны.

С утра 13 июля после огневого налёта началось наступление. 23 июля наша армия, все её дивизии восстановили исходное (т.е. на 5 июля) положение. 72-я гвардейская стрелковая дивизия сосредоточила усилия на обороне полосы Михайловка – Витаминное – Дорогобужино – Генераловка и была нацелена на южную и юго-западную окраины Белгорода. Мы расположились в районе Витаминное и открыли огонь по районам Белгород, Сумской, Красное, Первомайский, Дубовое. С 23 июля по 3 августа была оперативная пауза. Как нам объяснил командир полка, она была необходима для подготовки нового наступления, на этот раз на Харьков, на большую глубину (до 100 км), а войска устали, материальные запасы иссякли, пополнений новых не предвиделось.

Наступление на белгородско-харьковском направлении проходило даже в более благоприятных для войск условиях, чем оборонительное сражение. Было достигнуто четырёхкратное превосходство в силах и средствах. Опыт командующих, мастерство войск, победоносный дух офицеров и солдат способствовали успеху. После мощной артиллерийской подготовки утром 3 августа началось наступление. 5 августа мы в составе 72-й гвардейской стрелковой дивизии приняли участие в освобождении Белгорода. Город лежал в руинах, и мы старались скорее выбраться из развалин, завалов и пожарищ. Мы поддерживали огнём преодоление пехотой и танками рубежей обороны противника. А он сопротивлялся отчаянно и жестоко. Слова «выжженная земля» – не газетный термин, не символ. Это реальность. На нашем пути Черемошное, Муром, Терновая, Шестаково, Большая Бабка, Рогань были сожжены врагом, колодцы отравлены, скот угнан, жители расстреляны или рассеяны по лесам и оврагам.

Дивизии армии развернулись на юго-восточных подступах к Харькову. 72-я гвардейская стрелковая дивизия наступала на Харьковский тракторный завод. Мы заняли позиции в районе совхоза имени Фрунзе. Наблюдательный пункт был на кукурузном поле. Маскировка отличная. Обзор отменный. Впереди гордость страны – ХТЗ, именно эти три буквы я когда-то увидел на радиаторе трактора. А сейчас – трубы, корпуса, постройки, жилой массив – всё камень, железобетон, укрытие, маскировка. Пехоты мало, хоть на карту наноси каждого солдата. Зато артиллерии много. Теперь она действует в полковых, дивизионных, корпусных и армейских артиллерийских группах.

Пехота пополнялась перед штурмом за счёт местных жителей, тех, кто по разным причинам с 1941 года и позже жил на оккупированной территории. Собирали их группами, по полкам. Картина невесёлая. Обмундирования нет. Оружие обещают подвезти позже. Мы, по сравнению с пехотой, живём в «раю»: у гвардейцев всё штатное, всё в комплекте. И главное – постоянное.

Командир дивизии решает штурмовать пригород и город ночью, в темноте, без артподготовки. Командир дивизиона с группой управления находился с ним. Дивизион – в готовности вести огонь. Но это пришлось делать позже. На рассвете 23 августа я получил команду занять наблюдательный пункт. Это оказалась цветочная оранжерея: место высокое, водонапорная башня, хорошая маскировка. Связался с командиром дивизиона: он уже на подступах к вокзалу. Передал координаты. Наношу удар залпом дивизиона, другой готовлю по Зелёному Гаю, оказывается, туда отходит колонна немцев. Производим ещё один залп. Затишье. Командир приказывает вести дивизион на юго-запад, по дороге на Мерефу. Харьков наш.

Бои тем временем продолжались. Полки 25-й гвардейской стрелковой дивизии вели бои за Мерефу. И я, как прежде, отрекогносцировал район боевых действий дивизиона. Вскоре закончил аналитическую работу и доложил об этом А.Н. Корнееву. Он же сообщил новость: на следующий день нас вызывают в полк для подведения итогов. Поехали втроём – командир, замполит и я, командиров батарей не приглашали. Почему? Объяснение было одно: наверное, будут «секреты». Между тем мы были не совсем правы: командование полка нуждалось в доверительном разговоре. Видимо, передача гвардейских миномётных частей (ГМЧ) в оперативное подчинение артиллерийским командирам требовала новой глубины отношений.

Начальник штаба 97-го гвардейского миномётного полка в докладе сосредоточил внимание на проблемах управления: разведке, связи, исполнительности, взаимодействии. Он высоко оценил подготовительную работу рекогносцировочной группы и порадовал цифрой: в период подготовки и проведения Курской битвы в полосе армии с 1 мая по 23 июля из всех залпов полка, дивизионов и батарей 80 процентов было произведено с заранее выбранных огневых позиций, а управление огнём осуществлялось на 75 процентов с заранее подготовленных наблюдательных пунктов (в ходе докладов все командиры дивизионов с одобрением говорили об этом). Майор Середюк сделал вывод, что целесообразно и впредь каждой дивизии для поддержки выделять по одному дивизиону. Эта практика была проверена в Московской и Сталинградской битвах, целиком оправдала себя и в Курской.

Начальник штаба спросил присутствующих, почему мы в ходе летнего наступления после занятия местности не обнаружили ни одной подавленной немецкой батареи шестиствольных турбореактивных миномётов, не нашли даже следов огневых позиций. А ведь разведчики докладывали о засечке таких батарей, но немцы увозили разбитые установки и зарывали окопы.

С нетерпением ждали мы выступления командира полка. Он напомнил, что за два года существования ГМЧ (с 8 августа 1941 года) они стали признанным, авторитетным родом войск. Подполковник Чумак отметил большую роль 388-го дивизиона в ликвидации прорыва противника в полосе 81-й гвардейской стрелковой дивизии. 389-й дивизион удостоился похвалы за тесное взаимодействие с пехотой. Наш дивизион похвалили за точность огня, скорость манёвра во время боя и полноту информации о противнике.

Борис УТКИН, генерал-полковник в отставке, участник Великой Оте­чественной войны, старший научный сотрудник НИИ (военной истории) Военной академии Генерального штаба Вооружённых Сил Российской Федерации.