О них автор этих заметок помнил всю жизнь.
Эти воспоминания полковника в отставке Юрия Михайловича Кокорева его близкие передали в редакцию «Красной звезды» 15 лет тому назад. Они хранились в нашем архиве. Время убедило: если рассказ о пережитом конкретен, с именами, деталями, он никогда не устареет.
Я сполна познал войну с её драматизмом и кровью. И как ни странно, для меня те годы стали прежде всего временем духовного раскрепощения. Именно тогда, в первые военные месяцы, а точнее в дни Керченско-Феодоссийской десантной операции, у меня выветрилось естественное для человека чувство страха. Доверие и сверху, и снизу пробудило новые силы. На фронте каждый проходит основательную проверку на стойкость и выдержку, правдивость и честность.
С января по июнь 1942 года редакция газеты 44-й армии «На штурм!», в которой я был ответственным редактором, находилась на Керченском плацдарме. Эти месяцы оказались в моей судьбе самыми трудными. И дело даже не в том, что мы были отрезаны от большой земли морским проливом, не в том, что находились в 15 километрах от переднего края, а во внутреннем конфликте с Военным советом армии. Командовал армией генерал-лейтенант Степан Черняк, получивший звание Героя Советского Союза по итогам советско-финляндской войны. Он почему-то сразу невзлюбил нашу газету, при любой встрече требовал от меня давать такие же материалы, какие печатает «Красная звезда». Мои объяснения, что у центральной военной газеты и газеты общевойсковой армии разные задачи, что они ориентированы на разных читателей, мы – больше на солдат и младших командиров, отметал. Член Военного совета, бригадный комиссар А.Г. Комиссаров безоговорочно поддерживал командующего.
С января по июнь 1942 года редакция газеты 44-й армии находилась на Керченском полуострове
Дело кончилось тем, что в начале апреля вопрос о работе редакции вынесли на заседание Военного совета. Ещё до заседания секретарь совета по секрету мне сообщил: заготовлен проект решения о снятии меня с должности. За строптивость и невыполнение указаний командования армии. На заседании только начполитотдела армии Роногоп вступился за газету. Остальные восемь выступающих были единодушны: руководство газетой нужно передать в другие руки. И тут в блиндаже неожиданно появился Лев Мехлис, в то время начальник ГлавПУ и представитель Ставки ВГК на Крымском фронте. Узнав, какой вопрос обсуждает Военсовет, он неодобрительно бросил:
– Нашли время! Оперативные вопросы надо решать, а вы за газету взялись…
Взяв у меня подшивку, Лев Захарович наскоро перелистал её, задержался взглядом на каком-то материале и произнёс:
– Газета правильно ставит вопрос об обязательном выносе раненых с поля боя. Что вами сделано по этому вопросу?
Все молчали, поскольку никто из присутствующих заметку не читал. Мехлис, видимо, понял это и констатировал:
– Вот видите, развели пустые разговоры… Только зря редактора от работы отрываете.
И, обращаясь уже ко мне, показал на дверь:
– Идите и занимайтесь своим делом.
Как говорится, шёл на заклание, а вышел чуть ли не победителем. Позже командарм генерал-лейтенант Черняк при каждой встрече стал меня убеждать, что после того памятного заседания Военного совета я здорово перестроил работу редакции, газета стала намного содержательнее и интереснее.
«Тов. Кокорев сумел сплотить коллектив работников редакции и сделать армейскую газету интересной, острой и боевой. Будучи участником боёв на Керченском полуострове, выполнял задание Военного совета, организовал оборону, руководил эвакуацией раненых. Керченский полуостров покинул одним из последних».
Из представления старшего батальонного комиссара Кокорева Юрия Михайловича к медали «За отвагу», датированного 28 августа 1942 года
Однако спокойствие длилось меньше месяца. 7 мая немцы начали наступление, прорвав фронт на участке нашей армии. Нам пришлось покинуть землянки и отходить на восток. Вот эти тринадцать дней – с 7 по 20 мая – и оказались самыми тяжёлыми в моей жизни. Неделю, до 14 мая, мы, утратив всякую связь со штабом и политотделом, продолжали выпускать газету.
Я понимал: людей надо занять работой, иначе и в нашем небольшом отряде могут возникнуть панические настроения. Мы сократили тираж и сами раздавали газету на дорогах отступающим к Керчи солдатам, командирам и политработникам. Под свою ответственность я отказался от публикации сводок Совинформбюро: в них о крушении Крымского фронта не было ни слова, говорилось о боях местного значения на других участках. К утру 14 мая немцы были уже в четырёх километрах от нас. А мы со своими тяжёлыми машинами походной типографии застряли в мокром глинистом овраге. Я принял решение взорвать машины, пожилых сотрудников и женщин под командованием ответственного секретаря редакции Гершензона отправить на переправу, а с оставшимися двадцатью стать в боевые порядки войск. У нас было 20 винтовок, ручной пулемёт и ящик боеприпасов.
17 мая мы, отступая вместе с другими разрозненными остатками перемешавшихся полков, вышли на берег Керченского пролива. Там я последний раз встретился с командующим и членом Военного совета армии. Им уже некем было командовать, и они, раздобыв через адъютантов лодку, готовились переправиться через пролив. Бригадный комиссар, уже садясь в лодку, приказал мне идти на пристань Капканы, где расположен госпиталь, успокоить там раненых, а он постарается прислать какое-то судно для эвакуации раненых и нас, газетчиков.
Госпиталь, куда я прибыл, представлял собой скопление раненых на берегу. Одни сидели, другие лежали. Врачей, медсестёр уже не было, только 18 санитаров. Переправа находилась в пяти километрах севернее крепости Епикале. Я решил пойти туда и истребовать какое-то судно для эвакуации раненых. И там, у Епикале, случайно наткнулся на Мехлиса. Он нервно ходил вдоль берега и через адъютантов постоянно отдавал какие-то распоряжения. Я сбивчиво, видимо, из-за волнения, начал докладывать о госпитале в Капканах. Мехлис сначала накричал на меня, обвинив в панике, но потом, минуту помолчав, приказал выйти на его сейнере в море, перехватить там первую же рыболовецкую шаланду, погрузить на неё в Капканах раненых и, вернувшись, доложить ему об исполнении.
Через полчаса я поймал в проливе рыболовецкий баркас и под угрозой расстрела заставил капитана-рулевого следовать к «госпиталю».
В Крымской я встретил всех работников редакции. Все вышли с оружием
и с документами
Когда мы подошли к пристани, а её уже обстреливала немецкая артиллерия, я приказал вместе с ранеными грузиться на баркас и подчинённым. Уже с баркаса начальник отдела партийной жизни редакции батальонный комиссар Мормуль спросил:
– А как же вы?
– Мне нужно вернуться в Епикале и доложить Мехлису о выполнении его приказа.
И тут Мормуль, которого я особенно часто ругал за скучные, казённые корреспонденции, снял ушанку, улыбнулся и сказал:
– Тогда я остаюсь с вами.
«Исключительно талантливый и оперативный редактор. Вовремя подхватывает идеи командования фронта и оперативно претворяет их в жизнь на страницах печати. Газета «Сталинское знамя» благодаря этому сделалась любимой среди офицерского и рядового состава нашего фронта. Вокруг газеты создан солидный и устойчивый военкоровский актив».
Из представления полковника Кокорева Юрия Михайловича к ордену Отечественной войны II степени, датированного 10 мая 1944 года
И ещё четверо: Кошелев, Капискин, Сушко и Кузнецов остались на берегу, провожая взглядом уходящий к Тамани баркас. У меня в тот момент на глаза навернулись слёзы. Вот оно, будничное, непоказное благородство. Как же плохо я знал своих подчинённых! Они сейчас рядом со мной. И никто из нас не знает, что с нами будет завтра.
Мы побрели вдоль берега, благо крутые обрывы защищали от прямого обстрела. Два дня после доклада о вывозе раненых я находился рядом с Мехлисом и видел, как он буквально искал пули, выходя к последним цепям остатков Крымского фронта, оборонявшим маленький пятачок переправы. А 20 мая Мехлис направил меня за пролив, в Тамань, с заданием выталкивать оттуда суда для эвакуации последних защитников Крыма. Тогда я и прихватил своих друзей-газетчиков, оставил их в Тамани, а сам на небольшом, но юрком сейнере сделал ещё три рейса к Епикале. Удалось вывести около четырёхсот раненых.
Немцы бомбили пролив нещадно, но рыбакам каким-то чудом удавалось увёртываться. Но когда пошли из Тамани в четвёртый рейс, «Фокке-Вульф» нас всё же накрыл. Сейнер начал тонуть. Спасла болтавшаяся за кормой лодка. На ней мы добрались до берега недалеко от Тамани. За спиной, над Епикале, стояла тёмно-красная стена дыма, а здесь звенело в ушах от тишины, которую нарушало лишь пение жаворонка. Это, как свидетельствуют архивы, был последний день обороны Керченского полуострова.
Потом пришлось, полуголодным, пешком добираться до станции Крымской, где был пункт сбора нашей 44-й армии. И какая радость! В Крымской я встретил всех работников редакции. Все вышли с оружием и с документами. Никто без вести не пропал.
…Второй раз судьба свела меня с мрачным, замкнутым, властным и недоверчивым Львом Мехлисом, уже когда я редактировал газету 4-го Украинского фронта «Сталинское знамя». Было это в Карпатах. Прибыв на наш фронт членом Военного совета, Лев Захарович при встрече со мной дважды повторил вслух мою фамилию и, вглядываясь в лицо, поинтересовался, не встречались ли мы раньше. Я промедлил с ответом, и начальник политуправления фронта генерал-лейтенант Михаил Пронин подсказал, что это могло быть на Крымском фронте. Мехлис потемнел лицом и больше никогда моей боевой биографией не интересовался. А тогда, при первой встрече в Карпатах, объявил, что руководство газетой берёт на себя. Этим он обидел Пронина: обычно за газету в армии отвечает начальник политотдела, а на фронте – начальник политуправления. Меня повышение статуса куратора тоже не обрадовало.
В тот же день Михаил Михайлович Пронин дал совет: «При ошибке не старайся выкручиваться, бери вину на себя. Но если в чём-то уверен, убеждён, отстаивай свою позицию. Мехлис не любит увёртливых так же, как и бесхребетных».
Все представленные к наградам сотрудники редакции удостоились орденов либо
медалей
В чём Льву Захаровичу нельзя было отказать, так это в умении делать газету. Он окончил Институт красной профессуры, заведовал отделом печати ЦК ВКП(б), имел большой опыт работы в «Правде». В первые два месяца Мехлис буквально истязал редакцию почти ежедневными резкими замечаниями не только по содержанию основных материалов, но и по выбору шрифтов, вёрстке и мелким полиграфическим изъянам.
Однажды член Военного совета фронта прислал в редакцию большую статью о борьбе с бандеровцами. Статья была без подписи, с припиской самого Мехлиса: «Опубликовать в следующем номере». Статья без подписи выражает позицию редакции. Мы в узком кругу перечитали её и обнаружили ряд положений, требовавших, по нашему мнению, уточнения. Все сошлись на том, что объясняться с автором придётся мне. Надо ли говорить, с каким чувством я отправился к Льву Захаровичу, тогда генерал-полковнику.
Мехлис принял меня в три часа ночи. Когда узнал, что меня привело к нему, вскочил из-за стола, стал буквально кричать, что я не осознаю опасности бандеровщины, что меня разбил паралич бездействия, что я как редактор просто боюсь острой постановки вопроса. Я молчал, ждал, когда член Военного совета успокоится. Неожиданно Лев Захарович взял у меня статью, сел рядом и уже ровным голосом спросил: «Ну, что там у тебя конкретно?» Мы начали читать и редактировать вместе. Из пяти наших уточнений Мехлис принял три, с двумя не согласился. И это была уже победа.
После той ночной встречи Лев Захарович перестал нас дёргать, а когда мы перевалили Карпаты, как-то мимоходом буркнул, чтобы я наиболее толковых и нужных работников редакции представил к наградам. Зная, что списки к награждению урезают, я размахнулся сразу на одиннадцать сотрудников. К нашему удивлению, радости и гордости, все одиннадцать были награждены: кто орденом, кто медалью.
Но и тут Мехлис остался самим собой. Поздравление награждённых он сопроводил речью о том, что награды – это аванс, стимул, их ещё предстоит отрабатывать, что у нас уйма недостатков, много беззубых публикаций, а в некоторых номерах вообще читать нечего. А закончил Лев Захарович предупреждением о том, что за ошибки, серость и неоперативность он нас и впредь будет сурово наказывать.
С разными людьми меня, редактора газеты, сводила на войне судьба. Командующий 44-й армией И.Е. Петров восхищал эрудицией и личной храбростью: при рекогносцировке он забирался даже на позиции боевого охранения. В.А. Хоменко на посту командарма воспитывал пунктуальностью. При опоздании вызываемого на три минуты не принимал его. Хоменко был первым генералом, от которого я слышал извинения. Интересными личностями были полит-
работники генералы Владимир Уранов, Михаил Пронин.
Как бы в войну и после победы ни характеризовали Льва Мехлиса, не могу не сказать: именно под его руководством я прошёл настоящую газетную школу. Суровую, как сама война.