7 ноября 1920 года войска Южного фронта под командованием М.В. Фрунзе начали Перекопско-Чонгарскую операцию.
105 лет назад успешные действия Красной Армии завершились ликвидацией последнего крупного организованного фронта Гражданской войны. 13–16 ноября 1920 года войска, находившиеся под командованием Петра Врангеля, были вынуждены покинуть Крым и эвакуироваться морем в оккупированный странами Антанты Константинополь под прикрытием английских и французских военных кораблей.
Почему Белое движение оказалось безуспешным, несмотря на иностранную военную интервенцию на территорию бывшей Российской империи? Этой теме был посвящён очередной круглый стол отечественных историков в редакции нашей газеты. В откровенном разговоре о причинах и геополитических последствиях драматических событий столетней давности приняли участие вице-президент Ассоциации историков Второй мировой войны Константин Залесский, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории Российской академии наук доктор исторических наук Леонтий Ланник, старший научный сотрудник НИИ военной истории Владимир Марковчин, представитель московского отделения Российского военно-исторического общества Сергей Перелыгин, писатели Александр Бондаренко и Дмитрий Леонтьев, ряд других исследователей.
Участники дискуссии аргументированно обменялись мнениями относительно генезиса Белого движения, его идеологии и политической платформы. Шла речь и о том, какой виделась Россия белым военачальникам после большевиков, какова роль генерала Михаила Алексеева в становлении Белого движения. Были высказаны разные суждения и на тему социального состава белых армий, степени влиятельности монархистов.
В ходе разговора указывалось, что в научной среде пока не сложилось консолидированного мнения относительно глубинных причин тех судьбоносных для России и мира в целом событий, а зачастую преобладают конъюнктурные политизированные оценки, игнорирующие сохранившиеся документы. В советский период, считает Александр Бондаренко, Гражданская война представлялась достаточно схематично. Силы – и красные, и белые, казались однородными, этакими монолитами. Между тем, как сейчас выясняется, ситуация выглядела куда сложнее и неоднозначнее.
Писатель из Санкт-Петербурга Дмитрий Леонтьев поделился собственным опытом исследования событий той эпохи. Восстанавливая Измайловский собор – храм лейб-гвардии Измайловского полка пришлось обратиться к полковой истории. Как он рассказал, 15 лет ушло на кропотливый сбор материалов из Эрмитажа, Артиллерийского музея, государственных архивов, удалось получить совершенно уникальные архивы и из Франции. В итоге открылась совершенно иная картина прошлого, нежели представлялось ещё недавно. Движение белых было крайне разнородным, при этом монархистов в нём было относительно мало.
По мнению Константина Залесского, идеология руководства Белого движения и то, за что сражались бойцы белых армий, – это не одно и то же. Русь Святая у каждого была своя – понятие это оказалось крайне расплывчатым.
Никакого единого видения будущего России, продолжил его мысль Дмитрий Леонтьев, у Белого движения не было, никакой общей программы они не выработали, каждый действовал по-своему, что лишь усугубляло хаос.
Западные элиты попытались воспользоваться братоубийственным конфликтом на просторах Евразии, чтобы уничтожить своего многовекового геополитического конкурента
По мнению военного историка Владимира Марковчина, монархическая идея была дискредитирована и отвергнута ещё в феврале 1917 года. Показательным примером служит великий князь Кирилл Владимирович, двоюродный брат императора, который активно поддержал смену власти, появившись у Таврического дворца, где заседала Государственная Дума, во главе гвардейского флотского экипажа с красным бантом на адмиральской шинели. Если даже член императорской семьи действовал подобным образом, то, что говорить о фронтовых офицерах. Монархистов среди участников Белого движения было крайне мало, продолжил разговор политолог Владимир Ершов. Их доля составляла всего пять – шесть процентов.
Разговор историков коснулся и судьбы гвардии императорской армии. Некоторые участники обсуждения высказали мнение, что именно политически недальновидное и неоправданное с военной точки зрения решение императора направить гвардейские полки на фронт помогло организаторам февральских событий 1917 года.
Ошибки начались с самого начала мировой войны, заметил Владимир Ершов. Царское правительство решило, что грядущая война будет скоротечной и победоносной, а потому на фронт было сразу же брошено всё, что возможно. Опытнейшие унтера, призванные из запаса, сражались и умирали как рядовые. А зачем послали на фронт гвардейскую кирасирскую дивизию? Всего-то полторы тысячи палашей – в окопах они ничего не значили, а вот порядок в Петрограде обеспечить могли.
«История не имеет сослагательного наклонения, но если бы в столице остались те же кирасиры и хотя бы один гвардейский полк – Преображенский, Семёновский или Измайловский, развитие России могло бы пойти иным путём. Однако гвардию выкосили на полях сражений – её кадры были уничтожены к лету 1915 года, а им на смену приходили совершенно другие люди. Так что, мне кажется, было бы странно, если бы гвардейцы оставались уж очень большими приверженцами монархии», – отметил Дмитрий Леонтьев.
Участники круглого стола затронули и тему причин ожесточения противостоящих сторон в Гражданской войне, что и привело к известным трагическим событиям в Крыму после эвакуации большей части войск Врангеля в ноябре 1920-го (интересующихся адресуем к фильму Никиты Михалкова «Солнечный удар»).
«Каждый человек, – заметил по этому поводу Дмитрий Леонтьев, – способен и на хорошее, и на плохое. Вопрос лишь в его выборе. Александр Иванович Куприн говорил, что человек, как дерево: из него можно сделать икону или дубину, смотря по тому, кто его воспитывает: Емельян Пугачёв или Сергий Радонежский. И ещё мне очень нравится мусульманская поговорка: «В человеке борются два волка, два одинаково сильных зверя – добро и зло. Победит тот, которого ты кормишь. Тот, кого ты выберешь». Обе стороны, к сожалению, кормили не того зверя…
На круглом столе историки не раз обращались к высказываниям участников событий столетней давности. Так, Пётр Савицкий, основатель евразийского движения, товарищ министра иностранных дел в правительствах Деникина и Врангеля, с горечью признавал в 1919 году: «Мы, белые, опираясь на Антанту и сражаясь с большевиками, выступаем против национальных интересов России». Западные элиты в тот смутный период русской истории попытались воспользоваться братоубийственным конфликтом на просторах северо-восточной Евразии, чтобы уничтожить своего многовекового геополитического конкурента, лишить наш народ будущего. Не вышло…
* * *
В третьем заседании круглого стола, организованном отделом истории редакции газеты «Красная звезда» на тему иностранной военной интервенции в Советскую Россию в годы Гражданской войны, приняли участие:
Виктор Леонтьевич Боднарь – капитан 1 ранга в отставке,
Владимир Ревазович Ершов – политолог,
Николай Николаевич Ефимов – доктор философских наук,
Константин Александрович Залесский – вице-президент Ассоциации историков Второй мировой войны, член-корреспондент РАЕН, писатель,
Леонтий Владимирович Ланник – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории Российской академии наук,
Дмитрий Борисович Леонтьев – начальник канцелярии и архивариус собора Святой Живоначальной Троицы л.-гв. Измайловского полка (Санкт-Петербург), писатель,
Владимир Викторович Марковчин – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник НИИ военной истории,
Александр Александрович Новопашин – политолог,
Сергей Игоревич Перелыгин – представитель Московского отделения Российского военно-исторического общества.
Заседание, посвящённое теме Белого движения, его политической природы и идеологическим основам, вёл писатель Александр Юльевич Бондаренко:
Бондаренко: В советский период Гражданская война представлялась нам достаточно примитивно, как столкновение двух сил – красных и белых, причём последних поддерживали иностранные интервенты. Силы эти — что та, что другая, — казались нам однородными, этакими монолитами, что ли…
Залесский: Да, в советской историографии белыми назывались все, кто выступал против большевиков.
Бондаренко: А кто только против них тогда не выступал! Так давайте разберёмся для начала, что представляло собой это самое Белое движение, насколько однородным оно являлось – или же из каких сил состояло?
Залесский: Уважаемые коллеги, я хотел бы обратить ваше внимание на один важный аспект: миф о Белом движении упорно создавался обеими сторонами конфликта. Изначально понятия «Белое движение» не существовало. Его первыми ввели красные для обозначения своих противников. Выбор цвета был не случаен: «белый» ассоциировался с Вандеей и монархией, что позволяло создавать нужный отрицательный образ. В результате на протяжении 70 лет советская пропаганда последовательно представляла Белое движение исключительно как реакционное, монархическое, создавая из него своего рода «жупел» или пугало. Отсюда также возникли и совершенно абсурдные термины: «белофинны», «белополяки», «белые эстонцы». Но какую «белую идею» могли нести, например, эстонцы? Эти названия лишь подчеркивают искусственность и навязанность данной классификации.
Позже эта идея была подхвачена частью русской эмиграции, хотя и там она не была всеобъемлющей. Примечательно, что среди тех, кто активно продвигал идею Белого движения, а также «белую идею» (как, например, журнал «Часовой»), редко можно было встретить представителей высшего руководства бывшей антибольшевистской армии. В основном это были офицеры среднего звена, максимум — полковники, а не генералы или другие высокопоставленные фигуры.
Ланник: При всей разобщённости Белого движения нам необходимо чётко определить, кого мы считаем белыми. Ставить знак равенства между всеми белыми и монархистами необоснованно. Как германист, я скажу: пример Веймарской республики показывает, что не обязательно было быть либо монархистом, либо республиканцем. Веймарская республика опиралась на людей, которые на протяжении всего её существования заявляли о своей неизменной верности кайзеру, каким бы он ни был, и подчёркивали, что они давали присягу ему. Именно таковы были такие фигуры, как генералы Ганс фон Сект и Вильгельм Грёнер (будущий министр рейхсвера, который, к слову, лично содействовал отречению кайзера), а также весьма специфический президент фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, который демонстративно изображал из себя монархиста, причём так, что нашему генералу Алексееву и не снилось. Поэтому я призываю не сводить дискуссию к борьбе с «ветряными мельницами» мифов, а сосредоточиться на сравнительном анализе. Это обеспечит более глубокое и продуктивное понимание истории.
Леонтьев: Восстанавливая Измайловский собор – храм лейб-гвардии Измайловского полка, мы, разумеется, очень серьёзно обратились к полковой истории. Я сам потратил пятнадцать лет на сбор материалов из Эрмитажа, Артиллерийского музея, ряда государственных архивов. Мы также получили совершенно уникальные архивы из Франции. Все полученные данные мы оцифровывали, объединяли и анализировали. В итоге открылась совершенно иная картина прошлого, нежели представлялось совсем ещё недавно. В частности, особый интерес представила история Гражданской войны. И вот тут как раз картина этого Белого движения была пёстрой. Это большевики жёстко сплачивали свои ряды, пусть и на обмане: крестьяне, в итоге, не получили обещанную землю, рабочие – заводы. Но они, красные, по крайней мере, давали людям мечту…
Новопашин: Они обещали исполнение вековечных народных чаяний. «Вся власть Советам» — хотя, не думаю, что это действительно волновало народные массы, многие просто не понимали, что такое эти «советы». Но, вот, для крестьянской России лозунг «земля – крестьянам» был особенно важным, так же, как и «мир народам». К сожалению, эти «народы» не читали Ленина, а ведь он ещё в 1914 году однозначно заявил: «Превращение современной империалистской войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг». И вот этот-то лозунг действительно был претворён в жизнь.
Леонтьев: В отличие от красных, движение белых было крайне разнородным. Кстати, монархистов среди них было относительно мало. Основным лозунгом белого движения было: «Не раскачивайте лодку! Сначала победим красных, а потом будем думать». Естественно, такой сценарий не мог привлечь широкие массы.
Марковчин: Начнём с того, что Белое движение возникло стихийно, как естественная реакция общества и офицерства на события, произошедшие в России с февраля по октябрь 1917 года. Ведь, как правило, к переворотам противная сторона не готовится заранее: ни одно государство не разрабатывает детальных программ действий для организации будущего контрпереворота, не проводит учений, рекогносцировок на местности, не строит заблаговременно укреплений и не создает запасов продовольствия или вооружения для противодействия заговорщикам. Именно поэтому Белое движение, возникшее как ответ на действия большевиков, и не могло иметь предварительной подготовки. Оно возникло спонтанно, без централизованной подготовки, преимущественно на окраинах империи. Это объясняется тем, что центр страны был очень быстро и эффективно занят сторонниками Советской власти. На окраинах же не было ни крупных складов, ни достаточного вооружения, ни обмундирования. Все основные запасы и концентрация сил, включая пулемёты и винтовочные патроны, находились в Центральной России, а также в прифронтовых областях – таких, как Украина.
Ефимов: Уместно будет вспомнить об инициативе генерала Алексеева о создании на добровольческих основах военной организации, как он говорил, «кадра новой армии». Михаил Васильевич выступил с этой идеей в последние дни существования Временного правительства. В историю это формирование вошло как «Алексеевская организация». Предполагалось, что она будет использована для подавления ожидавшегося со дня на день восстания большевиков, а затем — для восстановления боеспособности вооружённых сил.
Новопашин: К тому времени уже существовал Союз офицеров армии и флота, возглавляемый офицером-артиллеристом Леонидом Новосильцевым и патронируемый генералами из Ставки Верховного главнокомандующего. Союз располагал своими структурами во всех армиях на фронтах, а также в Петрограде, Москве, Киеве, Одессе, Саратове, Севастополе.
Ефимов: Алексеев после ухода в отставку в сентябре 1917-го намеревался сформировать боеспособные добровольческие части вне состава вооружённых сил. 7 октября по старому стилю он прибыл в Петроград, решив для начала объединить в рамках единой организации патриотически настроенных офицеров, находившихся в столице, в том числе из запасных частей и военных училищ. К Октябрьскому перевороту в «Алексеевскую организацию» записалось несколько тысяч офицеров. 30 октября, убедившись, что Временно правительство не способно восстановить власть в столице, Алексеев предлагает офицерам, желающим продолжать борьбу, перебираться на Дон — в область Войска Донского. Так «Алексеевская организация» и стала ядром Добровольческой армии.
Новопашин: Её командование сформировалось не без сложностей, сказывались борьба амбиций, непростые отношения между генералами, особенно между Корниловым и Алексеевым. Тогда в Новочеркасске возник триумвират: войсковой атаман Донского казачьего войска Каледин — Алексеев — Корнилов. И только во второй половине декабря они сумели разделить свои полномочия. Корнилов вступил в должность главнокомандующего Добровольческой армией, но всей полноты власти не получил. Алексеев именовался верховным руководителем армии, он отвечал за политическое руководство антибольшевистским движением и финансы. Начальником штаба армии стал генерал-лейтенант Лукомский, начальником 1-й дивизии — генерал-лейтенант Деникин. Каледин оставался до своего самоубийства в феврале 18-го года войсковым атаманом Донского казачьего войска.
Леонтьев: Изучая воспоминания офицеров, я столкнулся с таким парадоксом: когда генералы Корнилов и Алексеев начинали знаменитый «Ледяной поход», то мечтали лишь «зажечь свечу» сопротивления – и она была зажжена, показав, что сопротивление большевикам возможно. Люди начали съезжаться со всей России, но это был крайне разношёрстный контингент. Большинство просто бежало от большевиков: среди них были и буржуи, и фабриканты, и представители самых разных сословий. Вот только тех, кто был готов воевать, оказалось крайне мало — как правило, это были офицеры «военного времени», не кадровые… А большинство прочих, вместо участия в боевых действиях, активно занимались бюрократическими играми: организовывали многочисленные «союзы», где раздавали друг другу должности и ордена. Таких людей зачастую также причисляют к Белому движению, хотя, по большому счёту, реально воевал лишь один из ста. Я читаю воспоминания и представляю: пируют эти «союзники» в ресторанах какого-нибудь захваченного города, а мимо них, поднимая пыль разбитыми сапогами, проходят те, кто этот город взял, и идут брать следующий. Именно таким был реальный состав Белого движения.
Бондаренко: То есть можно полагать, что по своему, скажем так, разношёрстному составу Белое движение изначально было обречено на поражение?
Залесский: Я бы не был так категоричен. Вот, Леонтий Владимирович предложил сосредоточиться на сравнительном анализе – и как раз такое сравнение пришло мне на память в процессе подготовки к этому «круглому столу». В ходе Гражданской войны в России антибольшевистское движение не сумело добиться того, чего достиг Франко в Испании – в своей гражданской войне. Ведь ему удалось создать ту самую единую Испанскую фалангу, которая объединила под своим началом совершенно разнородные силы: от фашистской фаланги Примо де Риверы до карлистов, легитимистов, католиков и даже баскских сепаратистов. Примечательно, что это объединение происходило, в том числе, под лозунгами монархизма, хотя сами фалангисты последовательными монархистами не были. Франко фактически выстроил систему монархии без монарха. Таким образом, он смог консолидировать подлинно антиреволюционное движение – своего рода испанский аналог Белого движения, чего не смогли сделать в России достаточно либерально ориентированные политические руководители антибольшевистских выступлений.
Бондаренко: Ещё Фёдор Михайлович Достоевский сказал: «Без идеологии не может быть страны. Нет идеологии — нет страны». В ещё большей степени об этом можно говорить применительно к революционному – или контрреволюционному – движению. Тут и объяснять не нужно, что должны быть какие-то пламенные идеи, вдохновляющие и объединяющие массы. Когда-то нам говорили, что главными лозунгами Белого движения были восстановление власти помещиков и капиталистов, реставрация монархии…
Ланник: Крайне важно перестать быть пленниками мифов! Сама энергия, которую мы тратим на их опровержение, лишь подтверждает нашу зависимость от них. Представителю следующего поколения историографии было бы бессмысленно вступать в дискуссию о, например, помещиках-капиталистах. Моё формирование происходило на основе другой литературы, где погоны вырезали штыками или рисовали химическим карандашом, то есть в условиях иной, более суровой реальности восприятия истории.
Новопашин: По-моему, стоит пояснить, что это вы так образно говорите и о зверствах Гражданской войны, и о тех людях, которые вовлекались в её орбиту. Но главное, что всё было гораздо сложнее и острее, нежели нам преподавалось когда-то и в школах, и в вузах…
Ланник: Да, поэтому подобный дискурс потерял свою актуальность и сегодня не должен поддерживаться даже в негативном ключе. То же относится к терминологии: она не имеет отношения ни к историческому анализу, ни к фактам. Это агитационный или псевдоисторический конструкт, и нам следует окончательно от него отказаться – это лучшее, что мы можем сделать.
Бондаренко: А для этого нам и нужно разобраться с идеологией Белого движения…
Залесский: Вопрос этот чрезвычайно сложный, поскольку он всегда был политизированным – причём, политизированным с обеих сторон. Так, эмигрантская историография, идеализируя Белое движение, стремилась выдавать желаемое за действительное, стараясь обойти любые возможные обсуждения политической направленности. Зарубежная историография в какой-то степени восприняла подходы русской эмиграции, в какой-то – советские, заняв промежуточную позицию. Тем не менее, у нас фактически установилась практика рассматривать Белое движение как реакционное и монархическое.
Марковчин: Между прочим, реально идеологическое обоснование в полной мере сформировалось лишь в эмиграции, уже после окончания Гражданской войны, к декабрю 1922 года.
Залесский: Повторим, что с большевистской стороны всё понятно: Красная Армия воевала за «это», то есть отстаивала существующий, донельзя политизированный режим, имевший достаточно тоталитарную идеологию, план действий, цели и средства, и создавший мощную систему политпропаганды и демагогии. А вот ситуация с Белым движением значительно более запутанная. Она заключается в том, что идеология руководства движения и то, за что шли воевать бойцы белых армий, – это не одно и то же. Можно сказать, что в отличие от красного «этого», «Русь Святая» у каждого была своя – понятие это оказалось крайне расплывчатым и интерпретировалось каждым по-своему, не имея единого, общепринятого значения. Руководство Белым движением совершенно сознательно и последовательно отказывалось дать своим последователям какую-либо стройную идеологию, которая могла бы противостоять стройной идеологической концепции большевиков.
Леонтьев: В общем, никакого единого видения будущего России у Белого движения не было, никакой общей программы они не выработали – каждый действовал по-своему, что лишь усугубляло хаос.
Бондаренко: Однако вспомним одну из замечательных песен того времени: «Белая армия, чёрный барон снова готовят нам царский трон» — уверен, красноармейцы не просто пели эти слова, но и свято в них верили. А вот, в действительности, насколько сильна была монархическая идея в рядах Белой армии?
Леонтьев: Отречение царя обескуражило многих. Как вспоминал граф Алексей Алексеевич Игнатьев, перешедший на сторону Советской власти и ставший в годы Великой Отечественной генерал-лейтенантом Красной армии: «Я присягал своему императору в Успенском соборе — как может отречься он, главнокомандующий, во время разгара боевых действий?». Такое отречение, безусловно, оттолкнуло многих и помешало формированию единой точки сопротивления.
Новопашин: Вообще, отречение императора – Божьего помазанника – это не в российской, не в православной традиции! Можно, правда, вспомнить злосчастного Петра III, но там, на самом деле, очень тёмная история…
Леонтьев: Не будем забывать, что помазание царя – сакральный акт. Это как сравнить регистрацию брака в ЗАГСе с церковным венчанием перед Богом, где их союз оберегает сам Господь. Помазание наделяло власть царя таким же мистическим, божественным измерением. Поэтому отречение Николая II от престола и вызвало такой шок. Для верующего человека это было равносильно тому, чтобы бросить венчанного супруга…
Марковчин: Но тут важно отметить, что далеко не все белые были монархистами. Реально, монархическая идея была дискредитирована и отвергнута ещё в феврале 1917 года, о чём вы сейчас сказали. Показательным примером служит великий князь Кирилл Владимирович, двоюродный брат императора, который активно поддержал революцию, появившись у Таврического дворца, где заседала Государственная дума, во главе гвардейского флотского экипажа с красным бантом на адмиральской шинели. Если даже член императорской семьи действовал подобным образом, то тогда что говорить о генералах, таких как Алексеев, который, обладая властью начальника штаба верховного главнокомандующего, также отошёл от монархических принципов, занимаясь собственными делами?
Ершов: Монархистов среди участников Белого движения было крайне мало. По данным из разных источников, их доля составляла всего около пяти – шести процентов. Между тем, духовное состояние всех руководителей Белого движения было отвратительным, можно сказать, оно вообще отсутствовало… Ещё в 1908 году, за два месяца до своей кончины, святой праведный Иоанн Кронштадтский писал в своём дневнике, что царь Николай II не руководит страной — он занимается всем, чем угодно, но только не управлением государством. Это было за девять лет до революции! И ещё один очень важный момент, касающийся Николая II: в 1982 году он был прославлен Русской зарубежной церковью, как царственный страстотерпец и мученик. Почему же не раньше 1982 года? Ответ очень прост: к тому времени ушёл из жизни последний из епископов, лично знавших императора. Те, кто лично знали Николая II, никогда бы не проголосовал за его канонизацию.
Залесский: Руководство движения, условно называемое «белым» или антибольшевистским, последовательно и сознательно избегало формирования и пропаганды монархической идеи. Значительная часть белого офицерства, которая позже уехала в эмиграцию, как раз и превратила Белое движение в монархическое, по сути. Но руководство антибольшевистских формирований не могло провозгласить монархическую идею, поскольку там все руководящие места занимали «февралисты» – в лучшем случае, а в худшем — эсеры и социал-демократы. Соответственно, как может, условно говоря, какой-нибудь Фортунатов, один из руководителей «эсеровского» сопротивления большевистской власти в Поволжье, а затем – командир дивизиона у генерала Каппеля, сформулировать монархическую идею? Или как тот же Савинков, руководитель боевой организации эсеров, сформулирует монархическую идею? А Савинков, извините, входил в «Донской гражданский совет» при триумвирате – генералах Алексееве, Корнилове и Каледине.
Ланник: Нельзя забывать о серьёзном давлении Антанты на Алексеева и Деникина, которое вынуждало их дистанцироваться от монархических лозунгов. Однако монархические настроения и лозунги многократно и серьёзно проявлялись в Белом движении в различных регионах и по разным поводам.
Залесский: Монархические настроения, несомненно, существовали в армии. Их неоднократно отмечал в своих мемуарах и Деникин, причём в негативном свете. Например, в письмах Щербачёву и Алексееву он указывал, что абсолютное большинство офицерского корпуса – монархисты. Известно, что Деникин крайне возмутился, когда Романовский (предположительно) доложил ему о заявлении генерала Дроздовского, состоящего в тайной офицерской монархической организации, посчитав это недопустимым безобразием. Дроздовский, безусловно, был яркой и харизматичной личностью, но его влияние, несмотря на популярность, ограничивалось уровнем командира дивизии и не достигало высших эшелонов руководства. Конечно, были и другие значимые фигуры-монархисты, такие как Дитерихс и Каппель…
Бондаренко: В общем, высшее командование Добровольческой армии было достаточно целенаправленно настроено против монархического принципа.
Залесский: А вот, что парадоксально, нижний эшелон офицерства, напротив, оказался более монархически настроенным. Многие мемуаристы пишут, что этот монархизм был более характерен не для аристократического — точнее, дворянского, — элемента, хотя и он частично разделял эти взгляды, а особенно для разночинцев – так называемых «офицеров военного времени». Условно говоря, речь идёт о тех, кто получил офицерские звания уже в ходе войны — наподобие литературного персонажа Григория Мелехова, однако это очень условное сравнение. Эти офицеры также были монархистами.
Марковчин: Из разночинцев происходили не только «офицеры военного времени». В конце XIX века власти открыли дорогу для военной карьеры выходцам из разночинцев, так что абсолютное большинство армейских – подчёркиваю, армейских, не гвардии! — офицеров не то, что к аристократии, но даже и к потомственному дворянству не относилось.
Новопашин: При этом, несмотря на красивые слова императора Александра III о том, что у России лишь два союзника, армия и флот, государство относилось к офицерам совсем не так, как следует относиться к союзникам. Офицерство являлось бедной и, зачастую, бесправной частью общества – почитайте Александра Ивановича Куприна, который сам четыре года тянул лямку пехотного офицера в провинции, живя на одно жалование. Хотя денежное содержание офицеров гвардии было выше, но в блестящих гвардейских полках были и совершенно другие расходы. Как писал тот же граф Игнатьев, своего жалования гвардейские офицеры не видели – оно уходило на разного рода обязательные траты, а жили на доходы от имений, на средства, присылаемые родителями… И всё же служба давала надежду выслужиться, обрести, в конце концов, достойное положение в обществе. Все понимали, что при государе была понятная система, была какая-то стабильность, этим и объясняются монархические симпатии офицерства.
Марковчин: Монархические идеи в офицерских кругах не случайны — определённые круги элит, да и не только элит, мечтали о возвращении к старому, а старое для них означало одно: собственность должна вернуться тем, кто ею владел до революции.
Боднарь: Как известно, флот – весьма консервативная часть вооружённых сил, с устоявшимися традициями, со своими законами. Так вот, на Черноморском флоте подавляющее большинство командиров как подводных лодок, так и надводных кораблей русской эскадры, ушедшей сначала в Константинополь, затем в Тунис и в Бизерту, были убеждёнными монархистами. Традиции, которые бережно ими соблюдались, чётко свидетельствовали об их глубокой приверженности монархическому строю. В среде флотских офицеров, оказавшихся в Бизерте, царили строгая иерархия и дисциплина. Их отношение к своей службе подтверждало, что эта военно-морская элита, безусловно, была верна монархии. Даже когда они лишились кораблей, конфискованных Антантой, недавними союзниками, они продолжали издавать собственный монархический журнал. Кстати, полная его подборка хранится в архивах Туниса. Ну а затем, перебравшись во Францию, офицеры вступали в монархические союзы.
Леонтьев: Флот, к счастью, пострадал в Первой мировой войне не так сильно, как гвардия, которая, по знаменитому выражению, «горела, как солома на ветру». Причиной тому была полная коррупция в высшем руководстве государства, приведшая к отсутствию снарядов и элементарного снабжения. Естественно, после четырёх лет такой войны монархические симпатии не могли преобладать ни в гвардии, ни в армии. Вспомните, что творилось на Волыни на реке Стоход в июле 1916 года: раненые, тонувшие в болоте, проклинали царя – как солдаты, так и офицеры… Не случайно же было сказано: «Никто не сделал для революции больше, чем сама монархия».
Ершов: Да, ошибки начались с самого начала Мировой войны! Царское правительство традиционно решило, что грядущая война будет скоротечной и победоносной, а потому на фронт было сразу же брошено всё, что возможно. Опытнейшие унтера, призванные из запаса, сражались и умирали как рядовые. А зачем послали на фронт гвардейскую кирасирскую дивизию? Всего-то полторы тысячи палашей — в окопах они ничего не значили, а вот порядок в Петрограде обеспечить могли.
Леонтьев: История не имеет сослагательного наклонения, но если бы, действительно, в столице остались те же кирасиры и, хотя бы, всего лишь один гвардейский полк — Преображенский, Семёновский или Измайловский, никакой революции бы не было. Однако гвардию выкосили на полях сражений – её кадр был уничтожен к лету 1915 года, а им на смену приходили совершенно другие люди. Так что, мне кажется, было бы странно, если бы гвардейцы оставались уж очень большими приверженцами монархии.
Залесский: Гвардия, действительно, понесла достаточно большие потери, однако если мы посмотрим на её командный состав, то он, в целом, сохранялся. Утверждать, что гвардия не была монархически настроена – это не так. Когда мы видим формирование гвардейских частей в Добровольческой армии, становится очевидно, что там были достаточно сильные монархические настроения.
Новопашин: Могу поспорить! В Русской армии весьма силён был, скажем так, «полковой патриотизм»: как известно, у каждого полка были свои, пусть небольшие, особенности формы одежды – это даже в армейской пехоте, тогда как любой гвардейский полк по обмундированию узнавался сразу, у каждого полка были свои полковой марш, полковая песня, нагрудный знак, почти у каждого полка была даже книга полковой истории. Поэтому гвардейцы, да и не только они, и пытались воссоздать свои полки – в уменьшенном варианте, разумеется.
Марковчин: Где были монархисты в феврале 17-го года? Что они сделали? Алексеев что, поднял повсеместное восстание против отречения царя-батюшки, предпринял какие-то решительные шаги? Нет, все сидели по норам, по-тихому, и смотрели, ожидая, что там будет: кто возьмет верх, кто что скажет — «сажать или сеять»?
К сожалению, монархизм, как реальная политическая сила, прекратил, вероятно, свое существование после Февральской революции 1917 года. Потом в эмигрантской среде был создан так называемый Монархический союз — эта организация активно функционировала примерно до середины 1920-х годов. Однако её существование и деятельность, равно как и вырабатываемые ею документы, оставались практически неизвестными широкой публике. Фактически, информацию о Союзе имели лишь советские спецслужбы, которые осуществляли за ним постоянное и регулярное наблюдение. Хотя такие фигуры, как Врангель и другие представители верхушки эмиграции, формально числились в составе Союза и декларировали приверженность монархическим идеалам, однако очевидной и массовой поддержки эта идея на тот момент уже не имела…
Ярким примером служит 1925 год, когда Кирилл Владимирович провозгласил себя императором Всероссийским. Он сформировал обширный аппарат из офицеров армии и флота, которые охотно заполнили все предлагаемые должности и полностью израсходовали выделенный на это бюджет. Подобную активность, скорее, можно расценивать как попытку участников улучшить своё материальное положение…
Залесский: В общем, понятно, что монархическая ориентация Белого движения является мифом. Причем это отнюдь не отрицает того факта, что значительное количество сторонников Белого движения сражалось за монархический принцип, а позже отстаивало именно эту точку зрения в эмиграции.
Бондаренко: Итак, идея реставрации монархии оказалась нереализованной. Вокруг чего, на какой основе противники большевиков пытались сплотить свои белые рати?
Леонтьев: Это «сплочение» не очень получилось. По данным Антона Ивановича Деникина, из, примерно, 300 тысяч офицеров, имевшихся в России к началу Гражданской войны, активное участие в последующих боевых действиях приняли лишь 30-50 тысяч. Все остальные, как правило, осели на юге, где пили вино из подвалов и занимались чем угодно, а при эвакуации создавали лишь хаос. Это были не те офицеры, которые бросались в штыковые атаки, а те, кто предпочитал тихо и мирно сидеть в тылу, подальше от передовой. Их поведение, напоминало то, чем занимались немецкие офицеры в гитлеровской рейхсканцелярии в последние дни: разложение, пьянство и прочее…
Ершов: Тоже – утратили идею. А желания умирать просто так, непонятно за что, не было…
Залесский: Предполагалось, что будущая Россия станет демократическим, правовым и национальным государством. Например, генерал-лейтенант Алексей Филиппович Матковский, профессор Николаевской академии Генерального штаба, оказавшийся под предводительством Колчака, призывал всех русских вспомнит: они – дети великой Руси, которой надлежит быть великим государством, и что они должны гордиться тем, что являются русскими.
Бондаренко: Красиво сказано! А дальше-то что?
Залесский: А дальше — эти идеи унитаризма потерпели неудачу среди той разрозненной массы, которая составляла Белое движение.
Леонтьев: Действительно, особенно к концу войны Белое движение представляло собой разнородную коалицию: здесь были и монархисты, и анархисты, и зелёные – в общем, кого там только не было!
Бондаренко: Тот же вопрос: а что объединяло эти разнородные массы, к чему вели их вожди Белого движения?
Марковчин: Стратегическое видение будущего у тех самых руководителей Белого движения отсутствовало до последнего. Реформы Врангеля в Крыму – это яркий пример того, как безнадёжно поздно спохватились. Его попытки, в частности, аграрная реформа с передачей земли солдатам Русской армии, опоздали на несколько лет! Как, скажите, в таких условиях можно было вообще продолжать сражаться? Солдат не знал: доживёт ли он до завтра, что ждёт его семью в глухой деревне, если его убьют? На что им было надеяться?
Врангель же тем временем избегал каких-либо серьёзных политических реформ. Он твердил: «Когда опасный для всех призрак большевизма исчезнет, тогда народная мудрость найдёт ту политическую равнодействующую, которая удовлетворит все круги населения». И добавлял: «Для меня нет ни монархистов, ни республиканцев». Но самым красноречивым стало его отношение к земельной реформе: «А земельная реформа запоздала или не запоздала, это не играет никакой роли». Вот в этом и была его трагическая ошибка!
Залесский: С такой непредрешённостью – просто провал. Ключевое слово, как вы правильно здесь сказали — «когда победим большевистскую опасность». Мол, сперва надо большевиков выбить, а потом уже думать. Самая главная ошибка – это «воевать против», потому что нужно воевать за что-то, с какими-то конкретными целями.
Бондаренко: Что ж, с идеями, точнее – с отсутствием таковых – понятно. Ну а тогда такой вопрос: какую роль сыграл в организации Белого движения генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев, с августа 1915 года — начальник штаба Верховного главнокомандующего, а затем верховный руководитель Добровольческой армии?
Залесский: Несмотря на продолжающиеся споры о роли генерала Алексеева в организации отречения Николая II — это тема, по которой до сих пор существует множество неподтверждённых версий, и потому она малопродуктивна для глубокой дискуссии, – крайне важно отметить один ключевой аспект его фигуры. Алексеев обладал колоссальным и, что важно, абсолютно заслуженным авторитетом в армии. Его назначение на пост начальника штаба Верховного главнокомандующего (то есть, фактически, правой рукой Николая II) было идеальным выбором, пожалуй, лучшим из возможных в Русской армии.
Перелыгин: Я не могу согласиться с тем, что Алексеев был великим стратегом! Он был начальником штаба Верховного главнокомандующего – по сути, начальником Генерального штаба, и руководил всей войной на Восточном фронте. И что же мы видим по его руководству? Взять ту же Нарочскую операцию – но это сейчас не наша тема…
Залесский: Однако не будем забывать, что он пользовался огромным уважением не только среди офицеров, но и в либеральных кругах. Его действия как в феврале 1917 года, так и после выступления генерала Корнилова, укрепили его авторитет, снискав ему уважение с обеих сторон. Ведь он сумел не только смягчить последствия выступления Корнилова, но и предотвратил массовые расправы над офицерами. Эта принципиальная позиция, направленная на защиту армии, сделала его идеальной фигурой для организации Добровольческой армии.
Марковчин: «Алексеевская организация» быстро росла – к январю 1918-го она уже именовалась Добровольческой армией и к моменту начала так называемого Первого Кубанского («Ледяного») похода 22 февраля 1918 года, покидая Донскую землю, уже насчитывала многие сотни человек – порядка трёх с половиной тысяч. Эта армия стала основой и примером для подражания для всех последующих антибольшевистских сил, которых в России было предостаточно. Но далеко не все граждане из этого лагеря нашли в себе силы сплочённо и организованно, без ожидания материальной выгоды, выступить с оружием в руках. Отчасти это объяснялось отсутствием монарха, которого традиционно можно было бы защищать, тогда как Временное правительство Керенского подобного рвения не вызывало.
Кстати, монархические идеи, о которых мы говорили ранее, возможно, стали возникать лишь на более поздних этапах борьбы. Именно в этот период и генерал Алексеев, который в своё время не предпринял активных действий против отречения Николая II от власти и даже был активным участником тех событий, осознал всю пагубность происходящего. Его, по всей видимости, постигло прозрение: «малая победа» Февральской революции 1917 года обернулась к осени Октябрьским переворотом…
Залесский: Действительно, несмотря на свой несомненный талант генштабиста, стратега, блестящего организатора и авторитетного лидера, генерал Алексеев был совершенно не приспособлен к политической деятельности. Он был политически безграмотен. В подтверждение его политической наивности можно привести цитату, которую генерал Лукомский приписывал Алексееву: «Я никогда не прощу себе, что поверил в искренность некоторых людей и пошёл за ними».
Боднарь: Это относительно его роли в отречении Николая II?
Залесский: Да! Хотя это утверждение основано лишь на словах Лукомского, оно, на мой взгляд, чрезвычайно точно характеризует политическую безграмотность генерала Алексеева. Он был способен формулировать масштабные, объединяющие идеи, например, о «возрождении единой, неделимой России, основанной на территории и самостоятельности, воскрешении преступно разрушенной государственности». Мог организовать восстание, но не мог этого политически обосновать… В результате он был вынужден полагаться на политиков – прежде всего, на деятелей Февральской революции, поскольку других ему было просто негде взять. Таким образом, фигура генерала Алексеева должна рассматриваться как основателя антибольшевистского движения, но именно военного. Он был командиром добровольческих корпусов, не ставившим перед собой задачу захвата власти — в отличие от тех, кто преследовал политические цели. Скорее, он был подобен харизматичному генералу, который вёл за собой людей с единственной целью: свергнуть тех, кто, по его мнению, незаконно захватил власть.
Новопашин: Прозвучала мысль о том, что Алексеев, по сути, находился вне политики. Однако это была общая характерная черта, проблема русского офицерства в целом: его аполитичность. «Армия вне политики» говорили кадетам в корпусах, юнкерам – в юнкерских и военных училищах. Обучаясь в военных академиях, офицеры уже знали это сами. В 3-м томе известного «Сборника биографий кавалергардов», куда не включены биографии служивших в полку декабристов, сказано так: «Мы не вправе их судить, но политика – не дело воина». Причём стоит обратить внимание: биографии цареубийц – есть (дворцовый переворот — здесь как бы никакой политики!), а вот биографий декабристов, не осквернивших свои руки царской кровью, – нет…
Залесский: Да, это была именно общая беда русского офицерства, которая сыграла свою негативную роль в 1917 году. Тот же адмирал Колчак, «Верховный правитель России», например, совершенно не разбирался в различиях между социал-демократами и социалистами-революционерами, эсерами, а потому в своё время, ничтоже сумняшеся, поздравил Плеханова – видного социал-демократа – с приходом к власти эсеров.
Бондаренко: А всё-таки, несмотря на всё ранее сказанное нами, белые могли победить в Гражданской войне? Со школьных времён мы помним карту из учебника истории с подписью «Молодая Советская республика в кольце фронтов». Казалось ведь, ещё чуть-чуть, некоторая концентрация усилий – и всё!
Ланник: Захватить власть или её удержать? Или победить в войне? Это две большие разницы. Хотя к тому времени большевики уже захватили власть, я, всё-таки, по-прежнему настаиваю на том, чтобы мы как-то поточнее определялись с дефинициями. Потому что отождествлять антибольшевистские силы, причём чуть ли не любые, с Белым движением – это, мягко говоря, так себе. А уж называть белогвардейцами всех подряд… Что касается, опять же, удержания власти и прочего – то власти где? В Москве? В Петрограде? Что же касается потенциала населения: Вооружённые силы Юга России на какой-то короткий момент контролировали весьма серьёзный кусок. Вопрос лишь в том, насколько это был реальный контроль, ведь, по сути, это была фикция, желаемое выдавалось за действительность…
Ершов: Удивительно, но эти люди так ничего и не поняли: ни своих ошибок, ни причин всего произошедшего. В ходе своих путешествий по разным странам — США, Канаде, Великобритании, Италии, Франции, Монголии, Китае, Японии — я пообщался с потомками, с внуками и правнуками, и даже, иногда, с детьми тех, кто эмигрировал из нашей страны в 1920-е годы. Я задавал им множество вопросов, и, в частности, меня интересовало, как они считают, почему же произошел 1917 год? Ответ был поразительно однообразен, словно под копирку: «Потому что бедные позавидовали богатым. Тогда и произошла революция!». И затем, тут же, они начинали оправдывать своих предков, а заодно и себя… Но ведь известно, что тот, кто оправдывается, по сути, сам себя и обвиняет. С этим они и живут.
Ланник: Мне представляется — это, в том числе, писалось многими и в эмиграции — что краткосрочный захват власти белыми в Центральной России был возможен. Удержание власти, безусловно, нет. Единственным объединяющим фактором Белого движения было стремление «зажить по-старому», для чего они должны были разгромить большевиков. Однако они, на какой-то момент, могли разгромить лишь организованные большевистские силы, а не большевизм как идеологическое течение.
Залесский: Я полностью согласен с предыдущей точкой зрения: антибольшевистское движение было обречено на поражение. Да, оно могло бы захватить власть, и даже поход на Москву вполне мог увенчаться успехом – но это был бы временный успех. Известно, что любое движение или партия, претендующая на власть, всегда обещает населению лишь одно: светлое будущее и процветание. Это универсальное правило, применимое к любой силе – будь то демократическая, фашистская или какая-либо другая. Если ты не обещаешь этого, то кто станет тебя поддерживать? С чего бы вдруг людям оказать тебе поддержку? Что обещали большевики? Светлое будущее – всем, без исключения, трудящимся. Они предлагали конкретные блага: мир — народам, землю — крестьянам, хлеб — голодным, деньги — каждому. И при этом они лишь говорили: «Да, сейчас придётся потрудиться, но потом всё наладится».
Что же в противовес этому предлагало антибольшевистское движение – это разнородное сонмище сил? Они обещали уничтожить большевиков, то есть тех самых, кто обещал это светлое будущее. А затем, мол, они созовут Учредительное собрание. Таким образом, на одной чаше весов лежало обещание светлого будущего, а на другой – созыв Учредительного собрания. Пусть каждый представит себе, что он выбрал бы в такой ситуации. Если движение, условно называемое Белым, или антибольшевистским, не ставит своей целью благополучие всего населения страны, оно неминуемо проиграет. Оно обречено на неудачу во всех отношениях.
Ефимов: На судьбе Белого движения пагубно сказывались, в том числе, распри между бывшими военачальниками Русской императорской армии. Возьмем, к примеру, взаимную неприязнь Деникина и Врангеля, которая обуславливалась, видимо, и различием в социальном происхождении. Отец Деникина — из крепостных крестьян, после двух десятилетий смог выслужиться в офицеры; барон Врангель происходил из старинной дворянской семьи, начинал службу в гвардии.
Деникин и его начальник штаба генерал Романовский были людьми отнюдь не монархических взглядов, что раздражало консервативные круги в Белом движении на Юге России, которые были склонны сделать ставку на решительного Врангеля. В начале 1920 года в Крыму дело дошло до мятежа капитана Орлова. Группа молодых офицеров предложила признать Врангеля новым вождем. Известно и о том, что Деникин и Романовский упорно игнорировали весьма разумные предложения Врангеля относительно стратегии военных действий. Отвергались просьбы о подкреплениях для ослабленной Кавказской Добровольческой армии, возглавляемой Врангелем. Врангель был не согласен и с позицией Деникина, воспротивившегося наказанию генерала Шиллинга, сбежавшего в Крым из оставленной белыми Одессы.
Новопашин: Врангель с лета 1919 года открыто критиковал решения Деникина, и тот в декабре 1919 года отправил его в отставку. Их конфликт, на мой взгляд, не был вызван только личными причинами. Ещё весной 1919 года перед командованием белых на юге России встал вопрос об оптимальной военной стратегии в летней кампании. Врангель полагал, и возможно, оправданно, что направлением наступательных усилий должно стать царицынское направление — это позволило бы соединиться с войсками Колчака. Но Деникин решил наступать на Москву, но потерпел поражение. Как военачальник Антон Иванович явно не входил в когорту лучших полководцев Русской императорской армии.
Бондаренко: Мы говорили о том, что высшее руководство старалось держать Русскую армию – точнее, офицерский её корпус, ибо о нижних чинах никто и не думал, — вне политики. Социал-демократы, между тем, давно уже нацелили свои усилия на солдатские массы. Тому свидетельством – возмущения в частях, на кораблях и в гарнизонах крепостей в дни «Первой русской революции». Даже 1-й, «Государев» батальон лейб-гвардии Преображенского полка, казармы которого примыкали к Зимнему дворцу, удалось смутить. Думается, на развитии Белого движения отрицательно сказалось не только уничтожение кадра – прежде всего, гвардейских полков, — на полях Мировой войны, но и, говоря теми терминами, проникновение «революционной заразы» в казармы…
Ершов: Конечно! Уже в 1905 году отмечалось проникновение анархических настроений в нашу армию, вытеснявших и православную веру, и веру в царя, и преданность к Отечеству. Кстати, это привело к колоссальному сокращению – в десятки, в сотни раз – числа прихожан на воскресных службах…
Ланник: Но разве мы приравниваем посещение церковной службы к монархическим воззрениям?
Леонтьев: Да, это как неразрывная триада — «За Веру, Царя и Отечество». К сожалению, религия тогда себя дискредитировала. И ещё как! Достаточно вспомнить, что один из лучших учеников Горийской семинарии впоследствии стал Иосифом Сталиным. В церковной среде царили те же порядки, что и в остальной России: «Я начальник – ты дурак, я епископ – ты дурак» и так далее. Удобная, «нормальная» иерархия. Не удивительно, что среди офицеров наблюдалось неимоверное падение духа — они фактически перестали посещать церковные службы. Хотя, солдаты же, напротив, начали посещать службы всё больше и больше – до самой Гражданской войны. С атеистической точки зрения военный священник мог казаться политруком, но с религиозной — это был отец, который не хотел, чтобы его духовные дети превратились в чудовищ. Человек ведь покрыт очень тонким слоем цивилизации, а под этим тонким слоем скрываются клыки, когти, шерсть, рога, копыта…
Слой цивилизации очень легко смывается первыми же брызгами крови – и тогда наружу выходит чудовище. И вот священник, полковой батюшка, должен, прежде всего, сказать солдату: «Да, на тебя напали — ты встал, и за твоей спиной дети, женщины, города, храмы. Но если ты победишь, будь милосерден к павшим, не загуби свою душу, не превратись в чудовище». Но именно это, к сожалению, произошло в Гражданскую войну, когда духовная опора была утрачена: тысячи людей превратились в чудовище. Поэтому подчеркну: монархизм неотделим от веры в царя и Отечество. Это неразрывная триада, где всё неразрывно связано воедино.
Ланник: Замечу, что низкая дисциплина и прохладное отношение к ряду обязанностей не отменяет наличия так называемых взглядов — не глубоких убеждений или готовности идти до конца, а именно декларируемых позиций. К сожалению, человеческая природа, как вы сами верно заметили, далеко не идеальна. Именно поэтому посещать службы действительно перестали, как только это в армии разрешили, но по-прежнему считать себя монархистами, да и православными они могли.
Леонтьев: Мне долго не давал покоя один вопрос, когда я изучал и сравнивал воспоминания участников Гражданской войны – и с той, и с другой стороны. Какая страшная картина вырисовывается! Офицеры, служившие в Измайловском полку, совершали чудовищные поступки на Гражданской войне и, что поразительно, честно описывали это, не пытаясь оправдаться. В отличие от многих, кто в своих мемуарах прибегает к аргументам вроде «у меня не было другого выхода», эти люди так не поступали. Напротив, они чрезвычайно жёстко и самокритично описывали свои действия… Эти офицеры были высокообразованными людьми: читали Достоевского, знали иностранные языки, разбирались в философии. И, тем не менее, они совершали такие зверства. С другой стороны, те, кто воевал за красных, совершали не меньшие ужасы: вырезание погон и прочие жестокости.
Всем им с детства внушали веру в Бога – как же они превратились в таких чудовищ? Как такое могло произойти, что на Гражданской войне русский пошёл против русского? И ведь обе стороны воевали с невероятной доблестью. Вспомните фразу, кажется, Деникина, из мемуаров: «Как же хорошо сегодня воюют красные!», и в ответ: «Что же вы хотите, ведь они тоже русские!».
Мне трудно понять, как можно верить в Бога, называть себя монархистом, интеллигентом, будучи при этом способным отрубить противнику руки, чтобы он не выбрался из могилы, куда закопали его живьём, чтобы увеличить страдания, и совершать прочие немыслимые зверства. Даже к фашистам потом не применяли подобных мер. Создаётся впечатление, что рухнула некая массовая психика, наступил коллективный психоз.
Марковчин: Большая злоба в ответ на предыдущую злобу — это естественное раскручивание…
Залесский: Любая гражданская война – это неограниченные карательные операции против противников, включая даже некомбатантов. Да, зверства и массовые убийства были в огромном количестве и с обеих сторон. Но я хотел бы буквально пару слов добавить о терминах «белый террор» и «красный террор». Здесь есть принципиальный нюанс: понятие «белый террор» ввели красные. А вот «красный террор» был введен не белыми. Он был оформлен постановлением Совета народных комиссаров от 5 сентября 1918 года «О красном терроре». Таким образом, красные сделали террор своей официальной политикой. Белые же, хоть и совершали преступления, но никогда не объявляли это своей политикой.
Леонтьев: Историческое сознание, воспитание на исторической памяти, правильное мировоззрение – основа нашего бытия. Ведь каждый человек способен и на хорошее, и на плохое — вопрос лишь в его выборе. Александр Иванович Куприн, которого мы сегодня вспоминали, говорил, что человек – как дерево: из него можно сделать икону или дубину, смотря по тому, кто его воспитывает – Емельян Пугачёв или Сергий Радонежский. И ещё мне очень нравится такая мусульманская поговорка: в человеке борются два волка, два одинаково сильных зверя – добро и зло. Победит тот, которого ты кормишь. Тот, кого ты выберешь.
Залесский: Итак, можно подытожить: у антибольшевистского движения вера была слабой, а у большевиков её, на первый взгляд, не было вообще. И всё же нет! У них, безусловно, была своя вера, а потому народ поверил именно им.
Ершов: Пётр Николаевич Савицкий, основатель евразийского движения, товарищ министра иностранных дел в правительствах Деникина и Врангеля, писал в 1919 году: «Мы, белые, опираясь на Антанту и сражаясь с большевиками, выступаем против национальных интересов России. А большевики, наши заклятые враги, несмотря на свою абсолютно идиотскую идеологию, являются настоящими патриотами России». Мне кажется, что настоящие патриоты России – те, кто понимал, что происходит с Россией, кто знал духовное состояние нашего общества – они тогда оказались вместе с большевиками.