С тех боёв на белорусской земле минуло уже 84 года, но поисковики продолжают благородную миссию в местах былых сражений.
К 80-летию Великой Победы
Эти места полны особой исторической сакральности. Здесь разыгралась одна из самых жестоких трагедий минувшей войны: десятки тысяч красноармейцев, выходивших из белостокского котла, попытались прорвать немецкий заслон, который преградил выход под Слонимом, под беловежским городком Порозово.
В Берлине были уверены: измученные стокилометровым переходом бойцы, потерявшие полковых и дивизионных командиров, без связи, с танками на пределе топлива и боезапаса, голодные, израненные не смогут вырваться из плотного окружения. А они вырывались!
И так вырывались, что потом из Берлина приезжала в Слоним комиссия выяснять, почему вермахт понёс такие потери. Немецкие военные врачи установили: у некоторых погибших немецких солдат было перегрызено горло. Вот с такой яростью прорывались здесь окруженцы – зубами, штыками, малыми лопатками… Увы, немногим удалось выйти к своим. Те, кому не повезло, всё ещё лежат в том лесу…
Местные жители бывают здесь редко и неохотно, эти места окутаны дурной славой – лес мертвецов, лес убитых солдат… О подобном лесе пели солдатскую песню герои романа Ремарка «Чёрный обелиск»:
Аргоннервальд, Аргонский лес,
Ты как один огромный крест:
Так много доблестных солдат
В твоей земле холодной спят!
Металлоискатель Димы Козловича пикает почти на каждом шагу. Лес звенит от осколков, пуль, гильз
Мы входим в очередной лес простреленных касок вчетвером: лесник Иван Жак, председатель местного сельсовета Виктор Акудович, поисковик из общества «Батьковщина» Дима Козлович и автор этих строк.
Идём вдоль заросшей колеи – это старая Варшавка, дорога, которая с давних времён вела из Варшавы в Слоним, Новогрудок, Минск. Потом её затмила новая трасса с твёрдым покрытием. Именно по той дороге, тогда единственной в округе, и вынуждена была выходить из окружения 10-я армия, именно ей суждено было стать в сорок первом дорогой смерти. С неё, обильно политой кровью, сворачивали на лесную Варшавку полуторки и ЗИСы с войсками и беженцами, надеясь укрыться под сенью леса от бесконечных налётов юнкерсов.
Но сверху, с поднятых в воздух аэростатов-корректировщиков, хорошо было видно, куда повернули вереницы машин, сообщали в люфтваффе, и тут же прилетали самолёты и накрывали автоколонны мощным бомбовым ковром… Оставшиеся в живых уходили пешком по Ружанскому шоссе, в обход уже захваченного Слонима. А разбитые колонны стояли месяцами, пока немецкие тягачи не оттаскивали несчастные полуторки на станцию, чтобы отправить в рейх на металлолом. А всё, что слетело с этих машин при бомбёжке, упало по обочинам Варшавки, уже восемь десятков лет лежит в траве, подзоле, папоротниках, в заплывших воронках, уходит в почву…
Белорусские поисковики всегда возвращались отсюда не с пустыми руками: пули, гильзы, осколки, детали грузовиков, пулемётные диски, обрывки истлевших петлиц с командирскими кубарями, а то и шпалами старших офицеров. Не раз и не два находили в лесу обрывки женских сумочек, гребни, обломки детских игрушек. Но прежде всего поисковики отмечали места найденных костей, чтобы вернуться сюда с военными археологами и перезахоронить погибших людей как положено. Те, кого заносило в этот страшный лес ночью, рассказывали про голубые огоньки, мерцавшие в зарослях папоротника, про смутные тени, мелькавшие среди стволов искалеченных деревьев. А один местный житель, решившийся пройти по Варшавке заполночь, и вовсе лишился дара речи: сильно заикаясь, он мог произнести только «в-в-в-ва» и мычал с вытаращенными глазами…
До войны, вспоминают старожилы, лес был густой и могучий, небо закрывал. Немецкие снаряды и бомбы выкосили сосновые боры. В некоторых местах было столько воронок, что осенью и по весне, когда их заливало водой, расплывалось озеро. После того как были разгромлены немецкие заслоны в Клепачах и Озернице, подразделения Красной Армии подошли к лесу, сквозь который проходило шоссе на Слоним. Там их ждала прочная оборона главных сил 29-й моторизованной дивизии…
Наша сегодняшняя дорога заросла, завалена буреломом. Шагаем с лесником напролом, снимая с головы паутину и клещей, стряхивая муравьёв и давя комаров. Мы – лесоходы, чащелазы, по-другому не скажешь… Идём в свой дозор, рыскаем в добровольном патруле в поисках мест, где всё ещё лежат наши бойцы – солдаты сорок первого года…
Под ногами треск валежника, чавканье трясины. Порезал палец об острый зазубренный осколок снаряда – вот тебе и ранение… А тут ещё над лесом стала собираться гроза с орудийным грохотом небесных разрядов, с огненными пиками вонзающихся в землю молний. Все ушли вперёд, а я остаюсь один в этом лесу простреленных касок, в лесу непогребённых мертвецов. Печально и жутко…
Вот ветер зашумел в кронах, и тут же заскрипели стволы старых дубов. Словно сам лес тщится что-то сказать сквозь зубовный скрежет… Коршун над полем кружит. Словно ожившая былина: «О, поле, поле, кто тебя усеял мёртвыми костями?» Поле и в самом деле усеяно костями и ржавым железом войны. Живая картинка из щемящей песни:
Мне кажется порою,
что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли
когда-то…
…Никогда не забуду (видел своими глазами!) – видели это и сотни жителей Бреста, которые пришли 22 июня 2012 года в крепость на традиционную реконструкцию начала войны. Представление закончилось. Условно убитые участники лежали на боевом поле с раскинутыми руками, отброшенными винтовками… И вдруг пролетавшая над Бугом стая журавлей резко изменила курс и пронеслась над полем с лежащими телами бойцов.
Они летят, свершают путь свой длинный
И выкликают чьи-то имена…
Всё было именно так. Общий стон зрителей сопровождал этот удивительный полёт. Одни схватились за камеры – снимать, другие за носовые платки – промокать слёзы. Что это было? Ни один орнитолог не смог объяснить. А снимки у меня остались – не примерещилось…
Вот и здесь лес как лес – с грибами-лисичками, земляникой, зайцами, бобрами, косулями… Но только шагни за обочину колеи, только вглядись в траву, в заросли папоротника – и увидишь то ржавое железо неразорвавшегося снаряда, то рваную маску противогаза, то диск танкового пулемёта. Металлоискатель Димы Козловича пикает почти на каждом шагу. Лес звенит от осколков, пуль, гильз, а чуть поодаль шелестят по новенькому асфальту шины скоростных лимузинов. Там жизнь несётся по другому руслу.
Лесники предупредили нас об особой осторожности – в лесу оставались боеприпасы. Там немало ещё неразорвавшихся мин, снарядов… Сапёры после войны прочесали этот лес на скорую руку, а потом никогда больше не возвращались.
Немцы сбрасывали с самолётов противопехотные мины, они не потеряли своей убойной силы, наступишь, зацепишь, сдвинешь, а там ртутные взрыватели… Идти можно только со знающим проводником. С таким, как Иван Жак, уроженец здешних мест, бывший солдат белорусской армии. Мы обещали ничего трогать, не поднимать, будем только фотографировать, ставить метки и сообщать потом сапёрам.
А ещё вместе с нами пробирается отважная женщина Валерия Шибарская. Она приехала сюда из Омска, чтобы найти прадеда – капитана Валерия Шибарского, командира сапёрного батальона, пропавшего без вести в этих лесах. Мы от души желаем ей удачи, но шансы пока призрачны. Впрочем, поисковикам иногда невероятно везёт, на этот счёт десятки историй.
* * *
…В сорок первом они въехали в этот лес, ища спасения от немецких самолётов, а нашли в нём смерть. Все – и командиры, и солдаты, и семьи офицеров, и гражданские беженцы… Они и сейчас тут лежат – ненайденные, непогребённые, неотпетые, хотя прошло уже более восьмидесяти лет…
Трава и листья, лесной подзол скрывают их останки, их вещи, оружие, детали грузовиков. А то и не скрывают – вон лежит неразорвавшаяся граната, нестреляный патрон, диск от танкового пулемёта, заводная ручка полуторки, защёлка дамской сумочки, петлицы с сержантскими рубиновыми
треугольничками…
Все они, бездыханные, вошли в новое бытие – в многосложную жизнь леса во всех её четырёх стихиях; жизнь, знакомую нам, живым, лишь отчасти, поверхностно и очень приблизительно. После смерти они вошли отнюдь не в заоблачное существование, а в ещё более земное; теперь их посмертное житие всецело подчинено кружению Земли вокруг Солнца со всеми её зимами и вёснами, закатами и рассветами. Это и был свет, пробивавшийся сквозь листву и иглы деревьев. Это был мир иной – подземный, перевитый корнями деревьев, кустов, трав.
Мать-природа натянула над ними, словно полог, паутину на ветках, задёрнула, словно занавеску, ряску на озерцах. И стал лес порталом времени, в которое можно войти по этой вот заброшенной, заросшей дороге, местами истончающейся до тропы. Ничто так не впитывает время, как зелёная губка леса, она наматывает его на годичные кольца дерев, словно плёнку на бобину, она обволакивает текучей древесиной ржавое железо, прячет в дуплах гранаты, а между корневищ – снаряды и мины.
Вот над костяком бойца склонилась лаборантка с кисточкой, как сестра милосердия над больным, будто раненому помогает. Кости здесь не выдёргивают, а мягко освобождают от земли…
Здесь, между Волковыском, Лидой и Слонимом три великие войны наложились одна на другую: французская с Наполеоном и две германских, против кайзера и фюрера. Металлоискатели натыкаются то на мушкетную пулю, то на кайзеровскую шрапнель, то на нацистскую авиационную бомбу.
Ждем сапёров взрывать бомбы. Бомбы подрывают на местах: они настолько опасны, что не подлежат перевозке. Эти взрывы – из сорок первого года, будто поставлены на восьмидесятилетний замедлитель. Они грохочут как погребальный салют. Это и есть момент истины. Сегодня погибших опускают в братские могилы под троекратные залпы воинского салюта, под звуки духового оркестра. Как положено!
Порозово – Свислочь – Озерница – Зельва. Республика Беларусь