Возвращаясь, мы несём на Украину свободу, здравомыслие и благополучие.
Дело было в час расставания.
– Мы ещё вернёмся, – сказал я за столом, поднимая очередной бокал. И добавил с юмором:
– На танках!
Мой тост все офицеры восприняли как шутку, это и на самом деле было шуткой, только подвыпивший подполковник, остающийся на Украине, сразу насторожился, разобиделся:
– Это что же ты будешь воевать с моим сыном Тарасом?
– Петя, – успокоил я уже бывшего сослуживца, – с твоим Тарасом воевать не буду, надеюсь, что и моему пока ещё маленькому сыну не придётся встречаться с ним на поле боя.
А потом, после общей паузы, добавил:
– Мы придём вас освобождать, если понадобится, как это было в 1939-м. Всё равно вас кто-нибудь скоро «приберёт к рукам», например, американцы…
– А-а, ты об этом… – успокоился Петро. – Ну, тогда наливай.
И все мы в тот день, 22 мая 1992 года, дружно приобщились к украинской горилке – пили за былую совместную службу, за расставание, за будущую дружбу. Это была «отходная», как называют военные прощальное застолье перед отъездом к новому месту службы или увольнением в запас. А уезжали из Львова двое – я и подполковник Андрей Рубцов, – два старших преподавателя, не принявших украинскую присягу на кафедре журналистики Львовского высшего военно-политического ордена Красной Звезды училища. У меня было назначение в Самару, у Андрея – в Хабаровск. На следующий день на железнодорожный вокзал во Львове меня пришли провожать украинские офицеры, с которыми я вчера сидел за столом. Было грустно и обидно. Они оставались в украинской армии, я же убывал в Российскую. А ведь столько пережили вместе!.. И Петро был среди провожавших, он забыл о вчерашнем коротком споре. Особенно оживился он, когда провожающие открыли бутылку водки, чтобы выпить по традиции прощальную – «на коня», как говорят на Украине…
Наш небольшой, случайно вспыхнувший и сразу благополучно угасший спор за столом, вскоре получил громкое продолжение. Спорили на всей Украине – и в газетах, и на радио, и на телевидении. А всё дело было в том, что один, видно, честный и порядочный генерал, принявший украинскую присягу, заявил, что никогда не станет воевать против России, ни при каких условиях. Что тут разгорелось! Его обвиняли во всех смертных грехах, «отрывались на нём», если говорить современным молодёжным сленгом, «по полной программе» – и националисты, и все, кому было не лень. Не знаю, как сложилась дальнейшая судьба этого генерала, уволили его из украинской армии или «перевоспитали», но шумихи тогда было много.
***
Все мы знает, как развивались события. Уезжая, я услышал сказанные на прощание слова моего бывшего сослуживца по кафедре, кстати, принявшего украинскую присягу: «Если во Львове появится мясо, то это мясо будет человеческое».
Мне стало больно. Я ответил: «Коля, обойдётся». Кстати, о «человеческом мясе». Мне дважды довелось служить во Львове – четыре года курсантом ЛВВПУ и четыре года преподавателем. И вот в конце
1980-х, когда «бандеризация» набирала обороты уже всей Украины, еду я в автобусе, и вижу рядом женщину, которая читает какое-то местное издание. Бросился в глаза заголовок: «Нас москали кормили человеческим мясом». Меня словно током ударило… Приехав в училище на улицу Гвардейскую, я пошёл в находившийся неподалеку музей-квартиру Ярослава Галана. Я там не был 16 лет, с 1972 года, но отчётливо помнил увиденное: залитый потемневшей от времени кровью письменный стол, за которым писатель был зарублен бандеровцем топором, читал его статьи. Особенно меня тогда поразил его памфлет «Чему нет названия». В нём рассказывалось о девочке, которая не могла спокойно смотреть на мясо, ей становилось плохо, когда в её присутствии жарили котлеты. Как-то ночью в их крестьянскую хату, недалеко от города Сарны, где она жила с родителями, ворвались бандеровцы. Они закололи ножами её отца и мать. Полумёртвую от страха девочку бандеровцы убивать не стали. Они нарубили из тел истекающих кровью родителей кусков мяса, сложили их перед ребёнком и ушли, сказав на прощание: «Живи во славу Степана Бандеры».
Придя в музей-квартиру Ярослава Галана, тщетно искал я ту памятную статью на стендах. Раньше она была на самом видном месте. Но её не стало. И неудивительно: ведь уже тогда начали «подправлять» историю. Ну, а дальше её так перевернули и исказили, что… Впрочем, все вы об этом знаете…
***
То, что случилось сейчас, то, что части Вооружённых Сил России проводят специальную военную операцию на Украине, было неизбежным. Я знал ещё 34 года назад, что когда-нибудь бандеровцы и прочие национал-фашисты доведут страну до такого состояния, что обязательно потребуется наше вмешательство, понадобится наша помощь. И она понадобилась. Увы, нет уже в живых моего сослуживца, оставшегося на Украине, не знаю, где его сын, но мои слова, сказанные за прощальным столом: «Мы ещё вернёмся. На танках!», – сбылись. Всё к этому и шло, шло лет 35… У меня не было сомнений – принимать украинскую присягу или нет. И я её – слава Всевышнему – не принял.
Видя, что у меня фамилия оканчивается на «о», представители комиссии только что сформированного министерства обороны Украины, которую возглавлял генерал-майор Ю. Прокофьев, приехавшие в начале 1992 года в училище комиссары предложили мне продолжить службу в их вооружённых силах. Я категорически отказался, хотя у меня уже была во Львове трёхкомнатная квартира и терять её, честно признаюсь, не хотелось. Многие именно из-за жилья и остались, не надеясь в те годы всеобщего развала получить крышу над головой на новом месте службы. Свой отказ я мотивировал тем, что являюсь по национальности русским и моя малая родина – Курская область. Однако причины, разумеется, были другие. И довольно-таки веские. Во-первых, это понятие о чести офицера, усвоенное ещё в стенах Московского суворовского военного училища. А во-вторых, я не мог не ощущать, что давно уже нахожусь на примете у националистов.
Надо признаться, говорили со мной члены комиссии минобороны Украины очень уважительно и тактично. И это мне тоже было понятно. За день до беседы со мной «опрашивали» соседнюю кафедру. И мой добрый товарищ подполковник Александр Марков высказал всё, что думал об этих быстро «украинизировавшихся» офицерах. Слово «высказал» вряд ли подходит к описанию той ситуации, которая произошла во время беседы уже изменивших военной присяге представителей украинской армии с офицером, сохранившим военную присягу СССР. Он устроил членам комиссии такой разбор, что они, то краснели, то бледнели и, в общем, не знали, куда деться. Короче, в кабинете разыгралась чуть ли не настоящая «коррида». Поэтому наученные горьким опытом члены комиссии отнеслись ко мне с большой осторожностью: кто знает, чего можно было ожидать от бывшего «афганца», да ещё и десантника.
А о том, что я был «на примете» у националистов, свидетельствует такой факт.
Летом 1991 года под Бродами установили стелу в память о сечевых стрельцах из 14-й гренадерской дивизии СС «Галичина», которую в 1944 году наступающие части Советской Армии разгромили в пух и прах. И вот на церемонии открытия памятника выступал мэр Дрогобыча (Львовская область) некий пан Глубиш. Он представился (помню дословно) «сыном и внуком сечевого стрельца». Его речь была пронизана ненавистью к «москалям», оратор грозил нам всеми карами, собирался «москальскую сволочь» бросить в яму и вообще стереть с лица земли. Речь этого пана меня очень задела. И я отправил открытое письмо в газету «Львовская правда», где дал надлежащую отповедь узколобому пещерному националисту. Отвечал я этому Глубишу не как офицер Советской Армии, а как частное лицо. И потому мог не церемониться. «Я, – говорилось в моём открытом письме, – в Афганистане зря не стрелял. В определённой ситуации мог бы пожалеть душмана, но доведись воевать с такими, как вы, пан Глубиш, вас не пощажу, ибо из-за таких отъявленных националистов могут погибнуть сотни и сотни невинных людей…» Моя корреспонденция была опубликована аккурат в тот день, когда неизвестные патриоты взорвали только что возведённую стелу в память о западно-украинских эсэсовцах. Каким-то образом сие событие связали и со мной. А тут как раз моё открытое письмо перепечатала и центральная украинская газета в Киеве. Это ещё больше утвердило националистов в том, что здесь дело нечисто. Видимо, решили они, письмо в газеты писала не моя рука, а «рука Москвы».
***
Кстати, насчёт 14-й гренадерской дивизии СС «Галичина», которую в 1944 году наступающие части Советской Армии разгромили в пух и прах… Нас пытались переубедить: «Нет, не эсэсовская это была дивизия». «А откуда тогда «СС»? – уточняем. «Да эти буквы означают слова «сечевые стрельцы». Довольно примитивных сказок! Я, изучавший, как и многие, немецкий язык ещё со школьной скамьи знал, что аббревиатура SS переводится как Schutzstaffeln, что означает – отряды охраны. Да и символика дивизии эсэсовская…
Но и это ещё не всё. «Ну, была дивизия СС, всего одна», – лукавили на Западной Украине. Нет, панове, не одна, а две. Первую разгромили под Бродами в 1944-м, а потом вы создали вторую! Так что две дивизии у вас было – СС «Галичина». А сколько ещё других подобных формирований? О них тоже можно будет вспомнить, и вспомню, но потом…
***
Вообще о жизни русских, а особенно офицеров, на Западной Украине в конце 80-х – начале 90-х годов, можно рассказывать много и долго. Досталось нам от бандеровских последышей. И сейчас это вспоминается, как будто было вчера. Ничего мы не забыли! Ничего! 19 января 1992 года мы, русские офицеры, отказались принимать украинскую присягу во Львове. А душа по-прежнему болит. И будет болеть до конца наших дней.
Помнится, в июне 1991-го во Львове планировалась акция, направленная против русскоязычных. Было заявлено, что каждый лояльный к «руховцам» обыватель должен в своей квартире с наступлением темноты зажечь свечку и выставить её на подоконник. У кого свечки не будет, тому не поздоровится. В тот день я как раз был назначен в гарнизонный патруль. Самое интересное, что у нас отобрали пистолеты с патронами и безоружными заставили идти на маршруты. Ладно бы сидели в комендатуре – так нет. Ходи по городу в офицерской форме и с пустой кобурой. Только в двенадцать ночи нас отпустили домой до утра. И опять же: не нашлось машины, чтобы развезти офицеров по квартирам. Когда ребята посетовали на это обстоятельство, я вытащил из кобуры отвертку-выколотку и говорю:
– В руках десантника всё – оружие.
– О! Это мысль…– похвалил меня за сообразительность подполковник Вячеслав Боровик. – Молодец, Саша, сориентировался…
Вот с этой отвёрткой в кармане я и шёл в час ночи по своему Сихову – району львовских новостроек. Естественно, никто у меня в квартире свечку не зажигал, никто, к счастью, в тот день не громил «москалей», хотя мы готовились к худшему. Я не раз задавался вопросом: что делать, если всё-таки нападут. Была мысль достать пару гранат. В случае нападения спустить на верёвке детей с девятого этажа из окна угловой комнаты, наказав им бежать в поле, а самому подкатить к порогу гранату и рвануть. Вторую держать при себе. Зная трусливость местных националистов, надеялся, что первая граната остудит их пыл и вновь они сунутся не скоро. Ну, а уж если сунутся, тут, как говорят, судьба…
Гранаты достать было непросто, поэтому я подумывал и о приобретении нескольких осветительных ракет. Надо сказать, это страшное оружие на близкой дистанции. И психологическое воздействие оказывает немалое. Один недостаток – возникнет пожар. Короче, не было у меня ни гранат, ни ракет, поэтому решил остановиться в крайнем случае на двух молотках. И впрямь, «в руках десантника всё – оружие».
Срок погрома «москалей» националисты назначали и в сентябре 1991 года. И опять по той же самой схеме: свечи на подоконниках и прочее. Как говорят, ирония судьбы, но и в тот день меня вновь назначили в патруль, опять не выдали оружие, отправив в город на маршрут, и опять в час ночи я возвращался на Сихов с отвёрткой-выколоткой от пистолета в кармане…
Всё было: и нападали, и оскорбляли, и упрекали, и грозили. Бывало, скажешь что-то по-русски в переполненном автобусе, и непременно отзовётся какая-нибудь ехидная бандеровская тварь: «О, понаехали сюда наш хлеб есть». Если эту фразу произнести по-украински, тем более, с характерным львовским нажимом, прозвучит очень оскорбительно и грубо. А как детей наших изводили, как им грозили сверстники, напоминая, что «скоро будут резать москалей!..»
Легко ли эту гнусную атмосферу развеять, изменить, избавить, особенно молодых, от ненависти, злобы? Нелегко. Денацификация более сложная задача, чем демилитаризация.
Не забуду день, когда мы вышли к оперному театру защищать памятник Ленину. Офицеров и курсантов собралось человек триста – четыреста. А против нас – несколько тысяч подвыпивших юнцов. И не только юнцов… Мы, признаюсь, не ожидали такого развития событий. Покойный Вячеслав Черновол – один из лидеров украинского РУХа (слово «рух» переводится на русский язык как «движение») – накануне с подленькой усмешечкой сказал с телеэкрана, что-де у «коммуняк» (а с этим понятием отождествляли тогда почти всех русскоязычных) заявлен митинг у памятника Ленину, он его запрещать не будет, зато на соседней площади разрешает провести митинг местных патриотов. Посему «местные патриоты» в этот раз оказались не на площади «Рынок», а перед оперным театром. Одним словом, нас ждали. А мы, не подозревая об этом, пропустили вперёд ветеранов и спокойно шли за ними. Старики и старушки были празднично одеты, с орденами и медалями. Каждый нёс букетик цветов.
И вот разгорячённая толпа «обдолбанных» пропагандой и алкоголем парней ринулась на нас стеной. Курсанты тоже обозлились и рванулись навстречу «руховцам». С их стороны полетели камни, банки с краской, в наш адрес посыпались угрозы и мерзкие ругательства. В передний рядах завязалась потасовка. А задние тем временем напирали… Старики, оказавшись полузадушенными, захрипели, старушки заголосили, страшно и сдавленно закричали… Организаторы националистического митинга спохватились, поняв: если появятся погибшие, во Львов непременно введут войска, как это было, например, в Баку, и тогда им придётся несладко. «Руховцы» сами начали сдерживать своих, мы, офицеры, успокаивать и оттягивать назад курсантов. Обидно было, что на митинге оказались лишь младшие курсы. У старших в те дни был полевой выход. И вот этих ребятишек, в курсантских погонах разъярённая толпа могла и растерзать.
Между двумя лагерями митингующих словно появилась своеобразная «демаркационная» линия. «Руховцы» требовали убрать военных, а мы в свою очередь доказывали, что как граждане государства имеем право здесь находиться. Рядом оказалась звуковещательная станция, и к ней начали пробиваться желающие высказаться. Естественно, зажатые предписаниями воинской дисциплины, мы не рвались к микрофону, опасаясь сказать что-то лишнее. Говорили только гражданские. И с нашей стороны, и с противоборствующей. И тут я увидел, как группа в чёрных куртках пробивает кулаками дорогу к трибуне пожилому подслеповатому мужичку, названному «политвязьнем» – политическим заключённым. Трещали скулы, вылетали выбитые зубы, мимо моей головы просвистел массивный фотоаппарат, выбитый из рук какого-то местного фотокорреспондента, по лицам стекала из расквашенных носов кровь… Мужичонке всё-таки пробили дорогу и дали в руки микрофон.
– Да пусть «москали» заберут Ленина, если он им так нужен, с собой, – верещал оратор, а меня внутренне трясло от ненависти, лишь только я услышал его фамилию: «Шухевич».
Это был сын Романа Шухевича, фашистского подручного, которому президент Украины Ющенко впоследствии присвоил звание героя Украины. В 1941–1942 годах Шухевич-старший проходил службу в вооружённых подразделениях фашистского рейха – являлся заместителем командира в спецподразделении «Нахтигаль», с ноября 1941 года – заместителем командира 201-го батальона охранной полиции в звании гауптштурмфюрера СС, соответствующем званию капитана. В 1943-м – генерал-хорунжий УПА. В 1944–1950 годах возглавлял главную команду Украинской повстанческой армии и подполье ОУН(б). Уничтожен 5 марта 1950 года советскими органами госбезопасности.
Кстати, позже во Львове именем Шухевича назвали улицу. Если не ошибаюсь – бывшую Первомайскую. Между прочим, улицу Мира впоследствии переименовали тоже. В улицу Степана Бандеры. Да прибавлю ещё один штрих к коллективному портрету узколобого пещерного западно-украинского национализма. Улицу Александра Суворова эти «патриоты» собирались переименовать в улицу Джорджа Вашингтона.
Слушал я речь эсэсовского последыша и думал о том, что мы в эти минуты защищаем не столько памятник Ленина, как идею единства Союза, а естественные права русскоязычных.
Долго шли теперь уже только словесные баталии. Обошлось без драк. Потом наши ребята ушли. Ушли достойно – в чётком строю и с песней. Хотя то один, то другой курсант, потеряв выдержку от сыпавшихся с тротуаров оскорблений, рвался из строя, пытаясь ответить обидчикам. Но его удерживали товарищи.
Вот такие события предшествовали началу украинизации воинских частей и учреждений Прикарпатского военного округа. Она пошла уже полным ходом с принятием присяги. Поэтому оставаться или нет во Львове для меня и многих других альтернативы не было. Не хотел я ходить по улицам имени эсэсовцев и националистов. Помните, что хотелось сделать герою трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам» подполковнику Вадиму Рощину? «Толерантно» умолчу, что и кому он хотел «выплюнуть»… Примерно такие же чувства по отношению к бандеровцам испытывал в то время и я. Впрочем, почему испытывал?.. Чувство рождает душа, а ей не прикажешь…
***
Мне довелось вернуться во Львов в декабре 1992 года, я приехал к семье на Новый год. Не было ещё квартиры на новом месте моей службы в России. Жена попросила, привези чего-нибудь из Самары, дома нечего есть. И я вёз продукты – целых два чемодана. Дома посмотрел в холодильник, а он чист и пуст. Дети с синевой под глазами от недоедания, обрадовались приезду, тут же съели по баночке паштета, а потом подошли с просьбой: «Папа, а можно ещё?» Я был на войне и ни разу не плакал, а тут слёзы на глаза навернулись. «Да ешьте всё, что видите. Вон конфеты, шоколадки… Не спрашивайте разрешения»… На следующий день, 30 декабря, я пошёл в торговый центр, думал купить три десятка яиц. Очередь была за ними вокруг всего торгового центра на улице и ещё, разумеется, внутри. Стоять пришлось четыре часа. Я стоял и слушал разговоры. Говорили и о России:
– Раньше вывозили продукты в Россию, и сейчас, наверное, вывозят, – вздохнул довольно-таки пожилой мужчина. – А то почему же их у нас нет?..
Я не сдержался:
– Я вот только что из Самары, помните «голодное Поволжье»? Так там теперь всё есть, а у вас два часа уже стою в очереди… – и потянулся за сигаретой.
Странное дело, но пожилой мужчина и стоявший рядом с ним такого же примерно возраста мужичок промолчали.«Наелись независимости, – подумал я с усмешкой, – теперь яичек захотелось. А правды, истины – боятся».
К чему я всё это? Приведу слова родственника, который живёт на Украине: «У нас всегда так: что случится, – снег выпадет, пойдёт дождь или, наоборот, начнётся засуха, виноваты москали».
Такое вот мировосприятие существует на Украине уже много лет. А теперь, когда раздали оружие, а его раздавали и в городе, где живёт родственник, трудно представить, что будет и что ещё может быть. Однако, уверен, всё это кончится. У меня двоюродная сестра живёт в Горловке. Восемь лет – под обстрелами. Я с ней регулярно созваниваюсь. Как же она радовалась, когда мы признали ДНР и ЛНР!
Придёт время, и многие на Украине осознают, что Россия своей специальной военной операцией тоже принесла им свободу, мир и справедливость.