«…Никто не придёт назад»

image_print

1 августа – День памяти российских воинов, погибших в Первой мировой войне.

Перед атакой – Русская императорская армия вступила в войну с верой в победу.

1 августа 1914 года Россия вступила в Мировую войну. В те дни – и до, и после этого числа – Санкт-Петербург (через две с половиной недели его спешно переименуют в Петроград) охватили патриотические манифестации под лозунгами спасти «сербских братьев» и «дойти до Берлина». И народ, и верхи были уверены (редкостное единодушие!), что начинающаяся война окажется недолгой и завершится победой. Впрочем, точно такие же настроения царили в ту пору и в Берлине. Вступая в войну, все всегда настроены на скорую победу.

Явно, что в том патриотическом чаду никто не вспоминал пророческое, как оказалось, стихотворение Александра Блока «Девушка пела в церковном хоре…», написанное в 1905 году:

«…И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у Царских Врат,

Причастный Тайнам, – плакал ребенок

О том, что никто не придёт назад».

А ведь действительно почти никто и не вернулся – из тех самых первых, что осенью 1914 года мечтали дойти до Берлина. И вообще, Россия в той войне потеряет (речь идёт только об армии!) 9 миллионов 347 тысяч человек, из них безвозвратно – 2 миллиона 254 тысячи. Впрочем, в той войне безвозвратно погибнет и сама Российская империя, а земля русская на долгие годы погрузится в кровавую смуту, бесконечно обесценившую человеческую жизнь.

Именно из-за этих последующих событий Великая война, как изначально именовали её современники, превратилась для нас в войну «Забытую» или «Неизвестную». Из памяти потомков стёрлись даже её основные этапы – что говорить о героях и подвигах? А ведь те же современники не без основания сравнивали наиболее яркие эпизоды Первой мировой и с Двенадцатым годом, и с войной за освобождение Болгарии 1877–1878 годов…

Впрочем, и можно кое-что вспомнить тому в подтверждение. Когда мне довелось работать над книгой «Московцы»,  историей лейб-гвардии Московского полка, для выпускавшейся Воениздатом серии «Полки Русской армии», то в Центральном музее Вооружённых сил Российской Федерации мне была представлена уникальная машинописная брошюра «Бюллетень Объединения лейб-гвардии Московского полка. Пятидесятилетие боя у д. Тарнавка. 1914–1964», выпущенная в Париже 24 августа (6 сентября) – именно так указано в выходных данных 1964 года.

Этот бой, произошедший 26 августа 1914 года, в первый месяц войны – причём в день 102-й годовщины Бородинского сражения, в котором принял боевой крещение и покрыл неувядаемой славой свои знамёна лейб-гвардии Литовский полк, впоследствии переименованный в Московский, – признан историками «самым блестящим пехотным делом всей войны».

Вниманию читателей мы предлагаем фрагменты воспоминаний полковника Сергея Сергеевича Некрасова, скончавшегося в США в 1978 году. Подпоручик гвардии в 1914-м, он был награждён за Тарнавку орденом Св. Георгия 4-й степени.

«26 августа 1914 года

Наконец узнали, что вечером будем атаковать противника. Часов в 6.30 поручик Маркевич сказал мне, что 8-й роте приказано выходить, пройти деревню Высоке и рассыпать цепь правее его сводной роты, и что атака назначена на 9 часов 15. Равняться по 3-му батальону, который будет левее нас. Так и сделали, но минут за 15 до начала движения Маркевича и его людей послали в тыл – осмотреть, все ли люди вышли в строй. 8-й роте было приказано примкнуть к 10-й. Из офицеров моим ближайшим соседом был поручик Вениамин Иванович Попов, справа никого не было. 8-я рота была правофланговой. <…>

Огня во время занятия исходной позиции в начале движения никакого не было, ни артиллерийского, ни ружейного. Всё как на манёврах; и пошли, как на манёврах – линия офицеров с обнажёнными шашками, линия солдат с винтовками на руку. Направление этой атаки было левее того креста, на который мы наступали вчера. Шли шагом, прямо против садящегося солнца. Прошли с полпути до первого креста, когда вдруг на фоне светлого неба ясно встала линия острых наконечников германских касок – немецкая пехота, идущая нам навстречу! Почему немецкий командир решил не ждать нас в окопе, а послал своих во встречную атаку – не понимаю. Очевидно, был слишком доблестен.

Но немцы, не австрийцы, шли на нас такой же правильной шеренгой, как и мы на них. Линия их была не только против 8-й роты, но и против 10-й (дальше влево я не видел); их левый фланг приходился довольно точно против моего правого.

Между нами оставалось шагов 500, когда мы перешли на бег и закричали «Ура!» – и они тоже. Я посматривал назад, на своих: шли как один, никто не отставал. Когда перешли на бег, один из них, старший унтер-офицер Смирнов, догнал меня и был всё время рядом со мной: я как сейчас помню его искажённое возбуждением и криком лицо. Немецкая шеренга была уже совсем близко, шагов в 50, их лица были видны совершенно ясно, был ясно виден их офицер (не против меня), когда сначала один, потом другой, и потом сразу все вдруг повернули кругом и начали убегать от нас. Одновременно одиночные люди остались и были заколоты. Наши начали стрелять не останавливаясь, навскидку, по спинам бежавших. Никто из немцев не ушёл, никто не добежал даже до своего окопа. То же самое происходило на фронте 10-й роты.

(Конфиденциально, не для оглашения: всех упавших немцев озверевшие наши, пробегая, прикалывали штыками – пленных не было. Этот самый Смирнов так и юлил, от одного упавшего к другому).

Подбежали к свежевырытому аккуратному окопу, из которого немцы вышли, перемахнули через него, ещё пробежали шагов 200 до вершины гребня – и вдруг были встречены картечным огнём пушек, стоявших на заднем склоне холма, шагов в 500 от нас.

У солдат порыв был великолепный, никто не думал залечь – все кричали «Ура! Вперед!» и продолжали бежать. Уже смеркалось, вспышки выстрелов орудий показали линию орудий, как мне показалось, бесконечную, влево от меня и орудия 6 – 8 вправо от меня.

Пушки стреляли часто, насколько могли. Люди начали падать. Продолжать бежать, не ложась, было невозможно. Пошли перебежками. Я лично смог уловить темп стрельбы орудий против меня. Можно было после выстрела вскочить, пробежать несколько шагов, грохнуться на землю и, когда над головой ухнули пули и осколки, опять вскочить, пробежать вперёд и снова упасть пластом на землю. Около меня сгрудилась кучка солдат с тем же Смирновым во главе, и мы дружно проделывали эти перебежки, инстинктивно держа не прямо на орудие, а в промежуток между двумя из них.  

Нам очень помогли воронки, выбитые нашей артиллерией, обстреливавшей эту позицию до нашей атаки и очевидно давшей недолёты. Ни орудия, ни зарядные ящики немцев, как мы увидели позже, повреждены не были, но воронок перед позицией было много, и мы старались перебегать от одной к другой.

Брат (Всеволод Некрасов, адъютант командира бригады. – А.Б.), не пошедший в атаку, а оставшийся на холме у господского двора Высоке, откуда было видно поле боя, говорил мне потом, что был уверен: из этого огня, пыли, грохота никто живым не выйдет.

Но нашей группе – мне и шести солдатам – повезло: мы невредимыми вышли на линию орудий, повернули вправо и наскочили на прислугу ближайшего орудия. Немцы, занятые лихорадочной стрельбой вперёд, нас, очевидно, не заметили и не ожидали. Мы закололи несколько человек прислуги, когда остальные увидели нас. Один поднял руки, но был заколот, было не до пленных; другие нырнули под орудие и зарядный ящик – и тоже были заколоты. От этого орудия мы перебежали к следующему, но не по прямой линии, а стараясь зайти к ним с тыла, и опять нас немцы увидели в последнюю минуту и были перебиты. И так и в третий, и в четвёртый раз. По совести говоря, я не знаю, сколько орудий мы так взяли: не меньше четырёх, не больше семи. Всё по тому же шаблону. Одна была вариация: у одного из орудий немец схватился за револьвер и подымал его на меня, когда один из моих шести спутников, старый хохол запасный солдат Скрипка всадил в него, как-то из-за моей спины, штык. Этого Скрипку я хорошо знал из-за необычайной его фамилии, а также потому, что он был «старик», лет сорока, и мне в отцы годился.

Дошли до последнего орудия, и тут мы увидели, что осталось ещё два, стоявшие отдельно – «уступом назад». До них было шагов 300, и они сначала стреляли вперёд, а потом, сообразив, что против них никого нет, а главная линия орудий замолчала, – стали стрелять по нам. Я решил найти и привести кого-нибудь на помощь своим и, расположив их в окопе последнего взятого орудия, побежал вдоль взятых пушек туда, где должна была быть 10-я рота. Не успел пробежать трёх – четырёх орудий, вижу, навстречу бежит группа своих. Оказалось, Вениамин Попов с десятком солдат идёт сам на помощь, на выстрелы. Мы все легли в окопе предпоследнего орудия (пушки все были установлены в неглубоких круглых окопах, глубины меньше, чем «с колена», но лёжа мы были совершенно защищены от картечи). Мне страшно хотелось пить, глотка совершенно пересохла от возбуждения и от крика. Я попросил воды у поручика Попова, которого я перед этим совсем мало знал и который был значительно старше меня. Передавая мне флягу, он сказал мне: «Пей на ты!» Это был самый необычный «брудершафт», который я когда-нибудь пил.

Мы только что собирались начать обхват двух оставшихся орудий – Попов слева, я справа, как увидели силуэты лошадиных упряжек у самых, переставших стрелять, орудий. Уже было почти темно, но силуэты лошадей и ту кашу, в которую всё превратилось, когда мы начали бить по лошадям, можно было разглядеть. Часть людей и лошадей удрали в лес, часть осталась лежать тёмной массой. Эти орудия больше не стреляли; огонь всюду затих.

Этим стадия боя на правом фланге кончилась; орудия были взяты.

Описать моё, Попова и наших людей настроение в этот момент не берусь – не писатель. Какая-то смесь восторга, возбуждения, чувства признательности и просто родства к этим солдатам с моей стороны и, я думаю, такие же чувства и у них в отношении меня. Я помню, как один из них, младший унтер-офицер Подсевалов, обнял меня за плечи: «Во веки не забуду, ваше высокоблагородие!», – и меня ничуть не покоробил этот жест, и я также его обнял. Также и с другими участниками этой атаки. Это действительно был счастливейший момент нашей жизни.

Потеряв убитыми 19 офицеров и ранеными 38, а также более двух тысяч двухсот нижних чинов убитыми и ранеными, полк взял в том бою сорок два германских орудия, которые находились на боевых позициях и вели огонь по наступающим русским войскам. Потом, в течение суток, московцы удерживали эту позицию – пока трофейные пушки не были эвакуированы.

Причём, говоря о подвиге при Тарнавке, все неустанно повторяли, что полк продолжил боевую славу предков – героев Бородина, доказал свою верность полковым традициям.

Вот так воевала Русская армия в Первую мировую войну! Такие это были люди, такие подвиги они совершали и такие, вполне понятные нам чувства испытывали… Хотя тогда, в начале войны, это была ещё кадровая армия, отлично подготовленная и вымуштрованная. Где-то уже через год большая часть этих людей погибла и заменялась резервистами и новобранцами. Впрочем, и на их счету было немало славных дел и боевых подвигов.

Кстати, несколько лет тому назад, но в разные годы, Франция, Великобритания и даже Австралия торжественно, с высшими воинскими почестями похоронили каждая своего последнего участника Первой мировой войны. Кто был таковым в России, когда он ушёл из жизни, сказать, к сожалению, невозможно… А ведь этот воистину неизвестный солдат реально был нашим современником!

Сейчас мы много говорим об укреплении (или возрождении?) национального сознания. В его основе как раз и лежит историческая память. Память эта не должна ограничиваться событиями недавно прошедших десятилетий и соответствовать политической конъюнктуре. Ведь только народ, уважающий сам себя и свою историю, своё прошлое, вызывает уважение всех прочих народов.

Александр БОНДАРЕНКО, «Красная звезда»