В книге Героя Советского Союза генерал-майора Петра Петровича Вершигоры «Люди с чистой совестью» приводятся свидетельства жестоких зверств бандеровцев.
Читатели нашей газеты уже имели возможность ознакомиться с несколькими публикациями под заголовком «Архивы помнят всё». А 21 марта появилось сообщение в СМИ о том, что на сайте Министерства обороны Российской Федерации открылся новый историко-познавательный раздел «Архивы помнят всё… Преступления украинских националистов забвению не подлежат». В нём размещены документы о преступлениях украинских националистов в годы Великой Отечественной войны.
В «Красной звезде» уже опубликовано немало архивных материалов, документальных свидетельств очевидцев злодеяний бандеровцев, фрагменты из статей и книг известных историков, политологов, исследователей такого страшного явления, как украинский национализм. Сегодня мы обратимся к книге Героя Советского Союза генерал-майора Петра Петровича Вершигоры «Люди с чистой совестью». Меня интересуют документальные свидетельства автора – Петра Вершигоры – о зверствах бандеровцев. А то, что его свидетельства документальные, сомневаться не приходится, ибо в жанре художественной документалистики выдержана вся его книга «Люди с чистой совестью». Многие из нас смотрели вышедший на экраны в 1980 году по мотивам партизанских произведений Петра Вершигоры фильм «От Буга до Вислы». И там есть эпизод, когда в отряд разведчиков приводят двух польских подростков. Вот как об этом рассказано в книге. Случилось это в районе Кременецких лесов в 1943-м.
***
«Разведки, высланные на пожары, принесли точные сведения: всё это – следы работы лжепартизанского отряда. Разведчики Одухи назвали имя его атамана – Чёрный Ворон. Не имея достаточно сил, чтобы напасть на нас в открытую, он демонстрировал своё бессилие бесцельной жестокостью: жёг во всех сёлах хаты поляков и советских активистов.
Кое-где разведчики разогнали отдельные группки поджигателей. В других местах наши появлялись слишком поздно. Там они заставали лишь трупы мирных жителей – женщин и детей.
А Фёдор Мычко привёл из разведки двух подростков. Это были почти дети: шестнадцатилетний парнишка и девочка лет четырнадцати. Оба худые и бледные. Брат и сестра. Мычко, как бы оправдываясь, сказал комиссару:
– Вот, пристали по дороге. Никак не мог от них отвязаться. «Пойдём с тобой», – говорят.
Ребята эти, видимо, показались суровому разведчику такими беззащитными, такими непричастными ко всей подлой заварухе, поднятой гитлеровцами и их агентами, что у него не хватило духу оставить их. Понимая, что никакой пользы от них отряду не будет, а командованию – одна морока, Мычко виновато стоял в стороне. А дети с мольбой заглядывали в глаза партизанам.
– Возьмите нас с собой, – сказала девочка.
Комиссар спросил мальчугана:
– Как зовут тебя?
– Франек.
– Кто хаты жёг? Знаешь?
Франек хмуро, ломким мальчишеским голосом отвечал:
– Чёрный Ворон. Он немецкий эсэс… А теперь прикинулся партизаном. Брешет он всё! Вы ему не верьте, он всех евреев перебил. Теперь за наших взялся.
От Франека мы узнали некоторые подробности о Чёрном Вороне. Сброшенный гитлеровцами в первые дни войны как парашютист-диверсант, Чёрный Ворон действовал в районе Славуты, Кременца и Шепетовки по тылам Красной Армии в момент её отступления. Затем стал начальником щуцполиции в Кременце. Потом ушёл в леса. С фашистами и сейчас поддерживает связь. Вылавливает по лесам бежавших из лагерей советских военнопленных и расстреливает их на месте. В последние месяцы тоже, вероятно, по фашистскому приказу истребляет польское население.
– А тебя как звать? – обратился Руднев к девочке.
– Зося-а… – склонив набок голову, ответила она.
Зося совсем ещё ребёнок. Тонкая талия делает её похожей на стебелёк цветка. В руках – небольшой узел. Кокетливые глазки доверчиво оглядывают нас всех. Мы думаем: что делать с детворой? Комиссар показывает на узелок:
– Это что у тебя?
Зося молчит. Франек смотрит на сестру исподлобья.
– Ай… дурненька… Это её посаг (приданое). Какая она кобета (девушка) без посагу? Мувил тобе – кинь его до дьябла!
Зося ударяет маленькой лапкой брата по плечу:
– Цихо, Франек, цо ты панам мувишь?
Она краснеет и закрывается узелком. Но через секунду из-под рукава на нас глядят её хитрые, смышлёные глазки. Удивительно, как напоминала она в тот миг белку с еловой шишкой в лапках, прирученную нашей радисткой.
– Ладно. Найдём жениха тебе, – засмеялся Руднев.
Франека послали в роту, а Зосю отдали на попечение Карповны, командовавшей в этом рейде особым – девичьим отделением разведки. Долго грозные командиры смотрели вслед уходящим ребятам.
– Радуются, словно папу с мамой встретили, – усмехнулся Базыма.
Видимо, горькая судьбина крепко посолила утро жизни этих детей, если наш лесной лагерь показался им раем…»
Трагедия лесной польской деревушки потрясла нас всех – и командиров, и рядовых партизан
***
Именно так: «горькая судьбина крепко посолила утро жизни этих детей». Ведь брат и сестра были сиротами. И убили их родителей бандеровцы. Вот эпизод разговора Петра Вершигоры с Зосей, который произошёл несколько месяцев спустя после прихода брата и сестры в партизанский отряд:
«Народ не идёт в поле, исхоженное вооружёнными людьми. Только на бугре маячит фигурка женщины. Блеснул бы серп на солнце, взметнулся бы тяжёлый пучок колосьев! Я иду по направлению к ней. Ах, это Зося – наша партизанка… Но не серп на солнце… и не сноп в руках, а букет васильков держит она. И такой же голубой венок на маленькой головке.
Кончилась пшеница, и нива переспелой ржи между нами. Узкая, сухая… Она перерезает зелень овсов и золото пшеницы своей пепельно-жёлтой полосой.
– Зося!
– Цо пан хце?
Хотел спросить, кому собирает она букет, а сказал:
– Почему не жнут жито?
– Нема кому. То польске, – просто ответила Зося.
– Осыпается… – подхожу к ней по мертвеющей ржи.
– Сыплется… Людей поубивали… Другие в город утекли. Нема кому. Люди и своё не соберут, а наше – нельзя… боятся…
Зося наклонила набок головку и провела лапкой по колосьям. Они мёртво затрещали…
– Так и наше житочко там… И татко, и мамуся… – махнула рукой назад, и слеза блеснула, сбегая по бледной щеке…»
***
Я не случайно привёл эти два небольших отрывка из книги Петра Вершигоры. Очень точно прозвучала фраза автора: «Видимо, горькая судьбина крепко посолила утро жизни этих детей, если наш лесной лагерь показался им раем…» Да, «утро жизни» судьба крепко посолила польским подросткам Франеку и Зосе. А вот для десятков тысяч их сверстников «полдень жизни» и последующий «закат» так и не наступили. Они были зверски убиты бандеровцами. И сейчас – большой фрагмент из книги партизанского генерала о жестокости палачей из ОУН-УПА.
***
«На юг мы двигались быстро. За два перехода прошли километров девяносто и, окончательно сбив с толку преследовавшие нас несколько батальонов врага, оторвались от этого хвоста. Крупных боёв так и не было. Зато было много стычек разведчиков, засад и боёв застав с авангардами противника. Схватки вспыхивали молниеносно и порядочно измотали немецкие войска. Заставы, дав десяти-пятнадцатиминутный шквал огня, отходили, запутывая следы. К моменту подхода больших сил немцев партизаны уже успевали скрыться, а немцы наступали цепями, по горло в снегу, на пустые опушки рощ и лесов. Словом, противник везде наталкивался на партизан, но найти их сам нигде не мог. Зима – крепкое подспорье, но в умелых руках. Были бои при форсировании железных дорог. За время с 2 по 8 февраля 1943 года, включая два поезда, разбитых Павловским, мы уничтожили шесть эшелонов.
После двухдневного марша мы достигли районного центра Роменской области – Владимирца, где стоял сильный гарнизон полиции, жандармерии и «казачков». Не считая Владимирец важным пунктом, за овладение которым стоило бы пролить хоть каплю нашей крови, мы решили остановиться километрах в двенадцати от него. Для стоянки выбрали большой населённый пункт – Степан-Городок.
…Работы было по горло. Всю эту часть командирского труда Ковпак и Руднев возложили на меня. Многих из взятых в плен полицейских нельзя было отпускать на волю, а тем более – брать с собою. Их смерти требовали местные жители, боясь, что после нашего ухода они с удвоенным рвением начнут вымещать свою злобу на безоружном народе. Многие шедшие в партизаны просили расстрелять изменников, так как, оставь мы их в живых, семьи новых партизан будут качаться на виселице…
Степан-Городок – сейчас большое село среди дремучих лесов, мелких речушек, лесных ручьев и болот. Может быть, когда-то, во времена нашествия татар или борьбы казацкой вольницы с польскими панами, оно было крепостью, опорным пунктом, центром, в котором люди оборонялись от врага. Теперь же, оставшись в стороне от железных и шоссейных дорог, оно стало обыкновенным полесским селом…
На второй день стоянки в Степан-Городке меня разбудили задолго до рассвета разведчики. Спросонья я не сразу понял, о чём они докладывали. Быстрый разговор Лапина, перебиваемый фразами и руганью Володи Зеболова, их торопливые жесты и взволнованный вид этих видавших виды хлопцев навели меня на мысль, что где-то, обойдя наши заставы, к нам прорвались немцы. Не дожидаясь конца доклада, я крикнул часовому:
– Найди дежурного, и пусть разбудит Базыму! Есть важные данные.
– А командира и комиссара тоже будить?
– Не надо, – сказал Зеболов. – Вы лучше послушайте нас до конца, товарищ подполковник.
И они, немного успокоившись, стали рассказывать. Население окрестных районов – смешанное. С давних времён живут тут поляки, украинцы и евреи. Изредка встречаются чисто польские села, чаще – украинские, а больше народ живёт вперемешку. Сегодня ночью в одну из небольших польских деревушек, лесной хуторок в тридцать хат, ворвалась группа в полсотни вооружённых людей. Неизвестные окружили село, выставили посты, а затем стали подряд ходить из хаты в хату и уничтожать жителей. Не расстрел, не казнь, а зверское уничтожение. Не выстрелами, а дубовыми кольями по голове, топорами. Всех мужчин, стариков, женщин, детей. Затем, видимо опьянев от крови и бессмысленного убийства, стали пытать свои жертвы. Резали, кололи, душили. Имея порядочный стаж войны и зная хорошо стиль немецких карателей, я всё же не верил до конца рассказу разведчиков. Такого я ещё не встречал.
– Да вы, хлопцы, постойте! Может, вам набрехал кто со страху?
– Какое набрехал! – торопился досказать Лапин. – Мы сами в этом селе были. Когда подъезжали на санках, их постовой выстрелил два раза из винтовки. Мы резанули из автоматов. Сразу в селе шум поднялся, несколько выстрелов было, но не по нас, а затем собака залаяла, и всё затихло. Лишь слышно: какая-то баба голосит и причитает. Мы тихонько, огородами, пробрались и своими глазами всё видели.
Всё как есть.
– Рассказывайте всё по порядку. Всё, что вы там увидели.
В хату вошёл Базыма. Он на ходу надевал ватный пиджак, а войдя, вынул из кармана гимнастёрки и надел на нос очки. Я молча показал ему на разведчиков.
Они снова сбивчиво, торопясь и волнуясь, стали рассказывать. Понять я снова толком ничего не мог.
– А что за люди там в санках у ворот штаба? Детишки какие-то?.. – спросил Григорий Яковлевич.
– Так они же. Те, что остались из польской деревушки. Всех остальных вырезали. И старых, и малых.
– Да кто же? Говорите вы толком, ребята…
– А если мы и сами толком не знаем?.. – удивился Лапин, привыкший меня видеть более спокойным, чем сегодня.
– Ну, что рассказывают эти ваши пассажиры? Говорили вы о чём-нибудь по дороге? Давай их сюда, – скомандовал Базыма.
Пока Лапин ходил по улице, Володя Зеболов объяснял нам:
– У них тоже мало толку добьёшься. Только зубами цокают, да всё: «Проше пана да проше пана». Чудно даже. Единственно, что я от них слыхал, что главного этой банды резунов зовут Сашкой. Как сказал «Сашко», так дети ревмя ревуть… Вот сами увидите.
– Всех давать или по одному? – кричал в сенях Лапин.
– Потише ты, потише, – зашикал на него Базыма.
Хозяева дома сгрудились у дверей горенки, и я заметил, что при имени «Сашко» у них тоже расширились глаза, а детишки стали испуганно жаться к коленям матери.
Наконец, подталкиваемые Лапиным, вошли неизвестные жители лесной деревушки. Их было четверо: старик лет шестидесяти, молодая женщина и двое детей. Действительно, они дрожали. Может, от страха или холода. Одежда на них была лёгкая, наспех наброшенная на полуголое тело. Видимо, они были захвачены врасплох, среди сна, как захватывает людей пожар, внезапно вспыхнувший в их доме после полуночи.
– Папаша, заходите. Садитесь, папаша, – пододвинул старику табуретку Базыма.
– Проше пана, – отвечал старик. – Проше пана, я тутай, тутай постою, – и он прислонился к косяку двери.
К другому прислонилась женщина, положив руки на плечи мальчику и девочке. Она молчала. Дети были одного роста, лет восьми-девяти, очень похожие друг на друга, может быть, близнецы.
– Папаша, расскажите, что было у вас в деревне? – попросил Базыма.
– Проше пана, те паночки всё видзели, паны про всё може пану оповядать, – указывал он на разведчиков.
– А может, пан сам нам расскажет? – попросил я его.
– Проше паночка, нех паночек выбача…
Старик долго бормотал что-то невразумительное. Половина слов была «проше пана», а остальные слова были непонятны. Тогда мы обратились к женщине. Но она молчала. Лишь когда я внимательно посмотрел на неё, на её остановившиеся глаза, на бледное лицо с крупными каплями пота, – я увидел: это была сумасшедшая или, во всяком случае, человек с парализованными волей и чувствами. Она механически судорожной хваткой держалась за плечи детей и, вперив безжизненный взгляд куда-то поверх нас, молчала. Мы ещё раз попытались что-то спросить у неё.
– Проше панов, то есть цурка моя. Цурка, а то – то её дзятки.
Дочь молчала.
Мальчик, до сих пор смотревший на нас широко раскрытыми глазами, вдруг заговорил:
– Воны вошли в хату и сразу стали ойцу нашему руки крутить… «Говори, мазурска морда, где золото?..»
– И у татка косточки трещат, а мы плачем… – сказала девочка.
– Потом один взял секиру и голову ему порубал.
– Ага, а потом стали всех бить, и мучить, и рубать.
– А остатней душили бабуню на печи…
Дети наперебой стали рассказывать нам подробности этой страшной картины. Говорили по-детски, просто, может, до конца не понимая ужасного смысла своего рассказа. Они с детской бесстрастностью, какой не может быть и у самого справедливого суда, говорили только о фактах.
– А как же вы сами живы остались? – вырвалось у Базымы.
– А на дворе стрел начался, и они быстро выбежали на улицу. Последним бег Сашко, он нашу Броню из пистоля забил…
– А мы живы зостались, з мамкою. Мы под лужко сховались…
– А потом ваши, они, в хату зайшли и нас найшли…
– Так, так, проше пана, так было. Дзятки правду мувили, – прошамкал старик.
Женщина всё молчала. Казалось, она слыхала лишь голоса своих детей, но смысл их страшного рассказа не возбудил в ней никаких чувств.
Я разослал дополнительные разведгруппы, а Базыма забрал поляков в штаб и занялся устройством их быта.
Когда утром я доложил о ночном происшествии Ковпаку и Рудневу, они потребовали от меня разведать эту странную и не совсем понятную своей бессмысленной жестокостью резню.
Я вместе с разведчиками выехал в село на место ночного происшествия. Картина ночного налёта была ещё ужаснее при ярком солнечном свете.
В первой избе, в которую мы вошли, лежало семь трупов. Входная дверь была открыта. В сенях, перегнувшись гибким девичьим станом через высокий порог, лежала лицом кверху девушка лет пятнадцати в одной ночной сорочке. Туловище было в горнице, а голова свисала на пол сеней. Солнечный луч позолотил распустившиеся светло-каштановые волосы, а голубые глаза были открыты и смотрели на улицу, на мир, над которым веселилось яркое солнце. Из раскрытых губ по щеке стекала уже затвердевшая на утреннем заморозке струйка крови. В хате вповалку лежали взрослые и дети. У некоторых были раздроблены черепа, и лиц нельзя было рассмотреть, у других перерезаны шеи. На печи – совершенно чёрная и без следов крови древняя старуха со следами верёвки на шее. Верёвка, обмотанная вокруг качалки, валялась тут же. Когда я поспешно уходил из дома, представлявшего семейный гроб, увидел на щеколде наружной двери пучок длинных волос. Они запутались в ручке и трепетали под дуновением предвесеннего ветра навстречу солнцу.
В других домах повторялась та же картина.
Всё это было слишком ужасно, чтобы я мог что-либо понять. Одно очевидно: движимые какой-то страстью к уничтожению и убийству, люди потеряли облик человеческий и бесцельно, как волк, ворвавшийся в овчарню, влекомые одним бешенством, одной жаждой крови, смерти и крови, устроили эту резню.
Лишь собрав все сведения, которые можно было добыть от перепуганных до полусмерти ночным происшествием жителей окрестных польских и украинских деревень, и специально разослав разведчиков под Сарны, удалось немного распутать это страшное и гнусное дело.
До того, как мы подошли к Сарнам из-за Днепра, и после, когда мы устроили «Сарнский крест», в гестапо работал сын владимирецкого попа по имени Сашко. Был он молод, красив и жесток. Вначале работал переводчиком, а затем, выдвинувшись своим жестоким и придирчивым отношением к населению, расстрелами евреев, сделался чем-то вроде следователя и палача.
Но вскоре после «Сарнского креста» Сашко из гестапо уволили. Не выгнали, не арестовали, а уволили. Очевидно, этот факт был событием немаловажным, так как сарнское гестапо поспешило уведомить об этом население городка и окрестных сёл. Был издан, отпечатан и расклеен на заборах специальный приказ об увольнении сотрудника Сашко, тогда как обычно не угодивших им холуёв гестаповцы имели привычку выбрасывать просто пинком ноги. Что дальше показалось странным, это то, что, увольняя Сашко, гестаповцы «забыли» отнять у него оружие: кортик, парабеллум, автомат.
А когда через месяц Сашко появился во главе банды человек в пятьдесят – шестьдесят, из которых половина тоже была «уволена» из полиции, а другая половина набрана из уголовников, – банды, объявившей борьбу за «самостийну Украину», якобы против немцев, а на самом деле начавшей резню польского населения, дело начало проясняться. Как узнали мы позже, эта провокация была не единственной. В те же дни из Ровно, Луцка, Владимир-Волынска, Дубно и других центров Западной Украины по сигналу своего руководства ушли многие националисты, дотоле верой и правдой служившие немцам в гестапо, полиции, жандармерии. Ушли в леса, на весь мир разгласив своё желание бить немцев. Немцев они били на словах и в декларациях, в листовках, на одной из них оказалась даже виза немецкой типографии в Луцке. А на деле занимались резнёй мирных поляков.
Естественно, что мирное население обратилось к немецким властям, умоляя защитить их от этого произвола. И немецкие власти в разных городах, областях отвечали слово в слово одно и то же: «Войска у нас все заняты на фронте. Единственно, чем мы можем помочь вам, – это дать оружие. Защищайтесь сами. Но дадим оружие при условии, если поляки поступят в полицию и наденут форму шуцманов».
Немцы не смогли разбить нас в отместку за «Сарнский крест», но они сделали выводы. Как и подобало гестаповцам, они стали бороться против грозно нараставшего партизанского движения методом провокации, разжиганием национальных конфликтов.
Трагедия лесной польской деревушки потрясла нас всех – и командиров, и рядовых партизан.
***
Как видите, страницы истории – это не только архивные документы, протокольные свидетельства очевидцев, но и документально-художественные произведения, такие, как книга «Люди с чистой совестью» Героя Советского Союза генерал-майора Петра Петровича Вершигоры. Люди с чистой совестью, боровшиеся с фашизмом, вписали в историю самые светлые страницы – сотни тысяч, миллионы этих страниц. А вот украинские националисты «вошли в историю» своими зверствами, человеконенавистничеством и преступлениями против человечности. О чёрных страницах их злодеяний надо знать, иначе всё опять возродится, как это случилось на Украине в наши дни.