В июле исполняется 240 лет со дня рождения русского поэта генерал-лейтенанта Дениса Давыдова.
Денис Васильевич Давыдов родился в Москве 16 (27) июля 1784 года. В историю он вошёл как поэт-партизан, портрет этого лихого и отважного гусара помещён в Военной галерее Зимнего дворца в числе портретов военачальников – участников Отечественной войны 1812 года. Известен он также как военный писатель и теоретик. Вот практически и всё, что мы о нём знаем, хотя боевая биография Давыдова отнюдь не ограничилась достопамятной эпохой двенадцатого года. Сам Денис Васильевич писал так: «Имя моё во всех войнах торчит, как казацкая пика». И нет в этих словах ни кокетства, ни бравады.
Боевое крещение он, штабс-ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка, получил 24 января 1807 года в деле при Вольсдорфе. В том же году он прошёл Прейсиш-Эйлау, Гутштадт, Гейльсберг и Фридланд – основные дела Прусской кампании, был награждён орденами Святого Владимира 4-й степени, Святой Анны 2-й степени и Золотой шпагой с надписью «За храбрость».
Кампания 1807 года завершилась Тильзитским мирным договором, так что Россия и Франция не воевали пять лет, зато в 1808 году началась война со Швецией, и Давыдов командовал авангардом в отряде легендарного гусарского генерала Якова Петровича Кульнева. В следующем, 1809 году он участвовал в ледовом переходе через Ботнический залив и занятии Аландских островов. Вскоре Финляндия вошла в состав России, а Денис отправился на новую войну – в Молдавскую армию, адъютантом её главнокомандующего князя Багратиона. И опять вереница громких сражений: Мачин, Гирсов, Рассеват, Силистрия, Татарица… Но только орденов уже не было: князь Пётр Иванович попал тогда в немилость императорского двора, что, разумеется, сказалось и на его адъютанте.
В 1810 году князь был отстранён от командования армией, а Давыдов вновь поступил под командование генерала Кульнева, участвовал при взятии Силистрии, в бою под Шумлою и, наконец, был поощрён: алмазные знаки к ордену Святой Анны 2-й степени и чин ротмистра гвардии. В 26 лет – очень солидно.
А через год была Отечественная война, и о партизанской деятельности в ней Дениса Давыдова написано немало. Скажем лишь, что 1812 год он завершил в чине полковника Ахтырского гусарского полка кавалером орденов Святого Георгия 4-го класса и Святого Владимира 3-й степени. (В принципе, класс и степень – одно и то же, но чаще говорили именно так.) Затем был Заграничный поход – взятие Дрездена, Бриенна (где учился в военной школе Бонапарт), бои при Ла-Ротьере, Монмирале – всё перечислять не будем – и финальный аккорд при Фер-Шампенуазе. В январе 1814-го – чин генерал-майора.
Но этот период, повторим, писан-переписан вплоть до того эпизода, когда у Дениса вдруг отобрали «превосходительный» чин (обращение к генералу было «ваше превосходительство»), а потом возвратили вновь…
Единственное, что не мешало бы уточнить, – это то, что Давыдов на театре боевых действий – то есть в ходе военных кампаний – стихов не писал. А то ведь читаешь, что на бивуаке, когда все спят, лихой гусар-рубака, используя седло вместо письменно стола, беседовал с музами… Единственное стихотворение, написанное им в боевых условиях в 1810 году под Шумлой, – это «Графу П.А. Строганову» с подзаголовком «За чекмень, подаренный им мне во время войны 1810 года в Турции». И всё! Ни строчки больше.
Почему? Можно говорить о его занятости по службе, об отсутствии условий, вспоминать широко известное «Когда говорят пушки – музы молчат», но, думается, причина тому иная: на истинно военную лирику Давыдов не вдохновлялся.
Вспомним яркие батальные картины русской поэзии! Вот Пушкин:
Над падшим строем свежий
строй
Штыки смыкает…
Вот Лермонтов:
В дыму огонь блестел,
Звучал булат, картечь
визжала…
Ничего подобного у Дениса нет, им не создано ни одной яркой батальной картины, он не описывал того, что видел, что пережил на поле брани. Казалось бы, война для военного человека – самое вдохновляющее время. Но нет, он как-то «не смешивал два этих ремесла», поэтическое и воинское, хотя и заявлял громогласно: «Я люблю кровавый бой!» Давыдов писал не о боях, но о военных людях, об их быте и нравах, он был, скажем так, военный бытописатель, прекрасно знавший и понимавший психологию военного человека.
Стукнем чашу с чашей дружно!
Нынче пить ещё досужно;
Завтра трубы затрубят,
Завтра громы загремят.
Выпьем же и поклянёмся,
Что проклятью предаёмся,
Если мы когда-нибудь
Шаг уступим, побледнеем,
Пожалеем нашу грудь
И в несчастьи оробеем…
Но о поэтическом творчестве Дениса Васильевича также написано немало, повторяться не будем. Зато послевоенная судьба Давыдова, фактически всё, что было после Заграничного похода, по возвращении его из Франции, покрыто густым туманом забвения. В особенности боевая деятельность генерала.
Известно, что в ноябре 1823 года Давыдов вышел в отставку, однако два с лишним года спустя новый император Николай I предложил ему отправиться на Кавказ, где шла война с персами. Отказываться от государева предложения было нельзя, хотя время для такой поездки было далеко не лучшее: развивалась интрига по замене «протектора Кавказа» генерала Ермолова, которому Николай Павлович не доверял, на будущего фельдмаршала Паскевича, которого царь именовал своим отцом-командиром. Кстати, русские цари реально служили в армии, проходя всю линейку от взводного командира – и далее, как повезёт…
Но тут не было ничего особенно интересного: Давыдову поручили отряд грузинской конницы (декабрист Бестужев-Марлинский, служивший на Кавказе, метко назвал его шайкой грузин), однако даже во главе этого сомнительного воинства храбрый «поэт-партизан» разбил в долине реки Мирак персидского военачальника Гассан-хана и вступил в пределы Эриванского ханства.
«Тут открывается глазам Давыдова Арарат в полном блеске, в своей снеговой одежде, с своим голубым небом и со всеми воспоминаниями о колыбели рода человеческого», – писал Денис Васильевич в анонимной автобиографии.
Фактически на том война для него и закончилась – был приказ возвратиться, а вскоре Давыдов отправился в Москву на лечение. Представление на орден, подписанное опальным Ермоловым, постигла та же судьба, что давнишние представления, подписанные опальным Багратионом. Однако впереди у Дениса ещё были славные боевые дела!
Мы приступаем к рассказу о наиболее закрытом, малоизвестном периоде жизни нашего героя. Он закрыт настолько, что даже выпал из биографической книги серии «Жизнь замечательных людей», выпущенной в 1984 году. Вот не было такого – хоть тресни!
К сожалению, тогда мы очень старались никого не обидеть – ни своих из союзных республик, ни друзей из считавшихся тогда братскими стран. Теперь расхлёбываем… Это, в частности, относится к Польше.
Напомним, что в последнюю треть XVIII века некогда могущественная и весьма агрессивная Речь Посполитая, ослабленная внутренними раздраями в кругах шляхты, утратила независимость, а польские земли трижды были разделены между соседними Пруссией, Австрией и Россией… Но в 1806 году Наполеон, склонный к театральным эффектам и громким фразам, основал как бы самостоятельное Великое герцогство Варшавское. Звучало красиво, но это было совсем не великое государство. Герцогство существовало лишь на территории, отобранной французами у прусского короля, с населением менее двух миллионов. Зато в состав «Великой армии», двинувшейся летом 1812 года на восток, был включён десятитысячный польский корпус – 28 батальонов, 20 эскадронов, полста орудий… Большинство польских солдат, кстати, из этого похода не вернулись.
Неразумное поведение поляков, увлекшихся посулами Наполеона, было наказано: на Венском конгрессе упразднённое Варшавское герцогство было присоединено к России. Объединённое с литовскими областями, оно стало называться Царством Польским, которое получило автономное устройство, свою администрацию и даже денежную систему и конституцию. В итоге поляки существенно выиграли вообще, а перед русскими – в особенности.
«Поэт-партизан» написал письмо давнему своему сослуживцу по Кавалергардскому полку Чернышёву, ставшему военным министром, с просьбой направить его в действующую армию
Но 17 ноября 1830 года в Варшаве вспыхнул предательский мятеж. Почему предательский? Да потому, что все его участники нарушили присягу – были клятвопреступниками. Они предали и цесаревича Константина, создававшего и пестовавшего польскую армию, и тех русских, с кем служили бок о бок. Нельзя забыть такого эпизода: русский солдат, стоявший на часах, вытягивается перед польским офицером, а тот убивает его ударом кинжала…
Узнав о происходящем, «поэт-партизан» написал письмо давнему своему сослуживцу по Кавалергардскому полку Александру Ивановичу Чернышёву, ставшему военным министром, с просьбой направить его в действующую армию. Министр доложил императору – государь не возражал.
Уезжая, «поэт-партизан» порадовал (или возмутил – кого как) соотечественников «изящной» эпиграммой:
Поляки, с русскими вы
не вступайте в схватку:
Мы вас глотнём в Литве,
а выс….м в Камчатку.
17 февраля 1831 года Денис Васильевич был в числе ближайших друзей на мальчишнике у Александра Сергеевича Пушкина, где тот прощался с холостяцкой жизнью. На следующий день Пушкин отправился под венец, а Давыдов – через Смоленск, Минск и Брест-Литовск – в польское местечко Шеницы, где стояла главная квартира фельдмаршала графа Дибича, с которым, кстати, они были дружны ещё в обер-офицерских чинах в самом начале XIX столетия.
Вот и встретились Дибич, Давыдов и генерал от инфантерии граф Карл Фёдорович Толь, некогда генерал-квартирмейстер у фельдмаршала Кутузова. Встретились, разумеется, за столом и вспоминали времена почти двадцатилетней давности, когда они были теми «молодыми генералами своих судеб», о которых слагали и будут слагать стихи, которые стали символами самого, как кажется, прекрасного и романтического времени в истории государства Российского, названного Пушкиным временем славы и восторга.
После той дружеской встречи каждый обратился к своим обязанностям. Давыдов получил назначение командовать отдельным отрядом, состоявшим из Финляндского драгунского и трёх казачьих полков. Как сказано в документах, «задачей этого летучего отряда было следить за корпусом Дверницкого, находившегося под Замостьем, оберегать Крейца от внезапного нападения мятежников и препятствовать возбуждению волнения в крае между Вислою и Бугом».
Барон (впоследствии граф) Крейц командовал кавалерийским корпусом; Дверницкий же с 1809 года служил под знамёнами Наполеона, участвовал в походе на Россию и, вполне возможно, Давыдов встречался с ним на полях сражений… Зато потом, уже в Царстве Польском, Дверницкий был прощён русским государем, принял присягу на верность царю, командовал полком и бригадой, потом изменил данному слову.
Получив назначение, Денис не стал засиживаться в Главной квартире – не только потому, что хотелось в бой, но и потому, что он не видел в том ни смысла, ни удовольствия. Давыдов с тоской вспоминал роскошную Главную квартиру фельдмаршала Кутузова: «Было где нашему брату, авангардному жителю, пристать и осушить платье, загрязнённое на бивуаках, обмыть пахнувшие порохом усы в бокалах шампанского, натешиться разговорами и обменом остроумия…»
Но эпоха романтических войн стремительно уходила в прошлое, и это в первую очередь отражалось на военном руководстве. Вот давыдовская характеристика Главной квартиры фельдмаршала Дибича: «ничего не было утомительнее сей печальной, педантичной, аккуратной к распределению времени Главной квартиры, где видимо преобладала крайняя нерешительность. В ней всё наводило истинную грусть и скуку…»
Насчёт крайней нерешительности сказано очень точно! Цесаревич долго не мог поверить в предательство выпестованной им польской армии, а в результате дал мятежу разгореться. Главнокомандующий явно ориентировался на Константина Павловича и действовал нерешительно.
Достаточно сказать, что вечером 25 февраля 1831 года, разгромив поляков при Грохове, предместье Варшавы, Дибич не стал, как все надеялись, штурмовать обречённый город, боясь повторить опыт Суворова, войска которого в ходе ночного штурма в ноябре 1794 года залили кровью Прагу, другое варшавское предместье. Фельдмаршал почему-то решил, что утром поляки капитулируют сами.
Однако наивность в военном деле до добра не доводит, и Польская кампания продлилась до конца октября 1831 года, а жертв оказалось гораздо больше, нежели могло быть в результате решительного удара. Впрочем, к тому времени и Константин Павлович, и Дибич уже сошли в могилу – порядок в Польше навёл фельдмаршал граф Паскевич, вскоре ставший светлейшим князем Варшавским.
Но это будет позже, а пока Давыдов отправился в пункт назначения. Впоследствии он вспоминал: «Проезд мой <…> был истинно триумфальным шествием! Не было офицера, знакомого или незнакомого, старого или молодого, не было солдата, унтер-офицера на походе, на привалах или на бивуаках, которые бы, увидя меня и узнав, что это я, не бежали бы ко мне навстречу, или, догнав меня, толпами не окружали, как какое-либо невиданное чудо…»
Оно и понятно: настоящая армия – это традиции, романтика, это боевая память, и Денис Давыдов был ярким олицетворением всего этого.
Ну а дальше начались боевые действия – жёсткие и жестокие. Для начала генерал Давыдов погнал войска Дверницкого, отрезав им сообщения с основными силами инсургентов и взяв в плен многих польских офицеров. Затем, узнав о том, что восстание вспыхнуло во Владимире-Волынском, направил туда свои силы и с наскока взял город приступом.
«Бой живо кипел! – вспоминал Денис Васильевич. – Стар и млад, шляхта и духовенство, военные и мещане, всё стреляло из окон, из-за заборов и оград и подобно лазам или лезгинам не просило пощады. Бой продолжался непрерывно в продолжение четырёх часов…»
Понятно, что приятной военной прогулкой эту кампанию назвать было нельзя. К тому же борьба с мятежниками имеет неизбежные особенности. Пленный на войне считается неприкосновенным. Конечно, в 1812 году партизанскому отряду Давыдова приходилось казнить взятых в плен святотатцев, насильников, мародёров и прочее отребье, которого в рядах «Великой армии» оказалось предостаточно. Был, помнится, случай, когда французы обложили свой шалаш большими церковными иконами, а из прочих устроили костёр – так их в этом шалаше и сожгли – в огне осквернённых икон…
Ну а мятежник, даже пленный, остаётся мятежником, на него не распространяются законы войны. Это Ермолов, кажется, сказал, что казнь всего одного мятежника предупреждает десятки его соотечественников от измены, сохраняя сотни и тысячи жизней и русских солдат, и самих повстанцев. Так что приходилось и казнить мятежников, как требовал Петербург – император Николай I был человеком крутого нрава.
Между тем «демократическая» пресса того времени расписывала эти случаи, не жалея чернил и желчи, превращая Давыдова, «Вольтера русских степей», как окрестили его газеты, в некоего кровожадного монстра.
Да чего тогда, к сожалению, не было! Даже на Пушкина за его знаменитое стихотворение «Клеветникам России» повесили всех возможных собак.
Александр Сергеевич писал:
Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?
Иль мало нас?
Или от Перми до Тавриды,
От финских хладных скал
до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая,
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля?..
Мятеж не угасал, полыхая то тут, то там, и Давыдов активно участвовал в его подавлении. «29 мая он вместе с генерал-майором графом Толстым загнал корпус Хржановского под пушки Замосцской крепости, 7 июня, командуя авангардом генерала Ридигера при Будзиско, три часа отражал нападение превосходного в силах неприятеля и своей стойкостью дал корпусному командиру возможность обойти поляков, ударить им во фланг и удержать победу… В течение августа он действовал за Вислою между Варшавой и Краковым, командуя то различными отрядами, то всей кавалерией генерала Ридигера. 28 августа завершились его действия в Польскую кампанию: в этот день он отбил нападение всего корпуса Ружицкого на предмостное укрепление на Висле, при Казимерже…»
За эту кампанию Давыдов получил две ленты – ордена Святого Владимира 2-й степени и Святой Анны 1-й степени, к которым полагались муаровые ленты через плечо и чин генерал-лейтенанта.
Такова была последняя война, и таковы были очередные боевые подвиги знаменитого «поэта-партизана». Не будем описывать завершающие, мирные годы его жизни, хотя и тогда он совершил одно великое дело, обратившись к императору с предложением о перезахоронении праха Петра Ивановича Багратиона на Бородинском поле. Просьба эта была уважена, но бывшему адъютанту князя уже не пришлось подняться на Главный редут, где нашёл последний приют его начальник. Между тем знаменитое село Бородино некогда принадлежало отцу Дениса Васильевича, и он сам не раз бывал здесь в детстве.
Такая вот судьба, к сожалению, оказавшаяся полускрытой по политическим соображениям. Между прочим, когда в 1982 году в Москве открывали памятник великому русскому полководцу Александру Суворову, сделано это было по-тихому, чтобы не смущать союзников-поляков, для которых Александр Васильевич являлся «палачом Варшавы». И что с того, что для нас он национальный герой?..
Обидно, когда о событиях отечественной истории мы вспоминаем с осторожностью, так, чтобы кого-нибудь ненароком не потревожить, не задеть. Впрочем, как показывают события последних лет, это ещё и опасно.