Нашествие «двунадесяти языков», ставшее очередной авантюристической попыткой коллективного Запада покорить Россию, завершилось сокрушительным поражением агрессоров.
26 августа (7 сентября) 1812 года у села Бородино, в 125 км к западу от Москвы, состоялось крупнейшее сражение Отечественной войны между русской армией под командованием Михаила Кутузова и французской армией под командованием Наполеона I. В историю оно вошло как Бородинское сражение, или Бородинская битва (во французской истории как битва у Москвы-реки – Bataille de la Moskova). О событиях того времени – нашествии «двунадесяти языков» на нашу Отчизну размышляет заслуженный деятель науки РФ, доктор военных наук Сергей Печуров.
Этим летом исполнилось 210 лет с момента, как наше Отечество подверглось очередному нашествию. С тех пор сменилось не одно поколение специалистов-историков, исследовавших ту войну, но тема продолжает волновать умы. Порассуждаем о том же и мы.
Существует мнение (его разделяет достаточно большое количество специалистов) о том, что данная война была плодом неудачного для Российской империи внешнеполитического курса, который проводили молодой император Александр I и его окружение, «попавшие в ловушку» хитросплетений Лондона. За стремлением старшего сына Павла I, неожиданно для себя в 23 года оказавшегося на троне, втягиваться в совсем необязательные для России европейские дрязги, действительно постоянно маячила тень англосаксов, представленных в то время на мировой политической арене коварным Альбионом.
Несколько отвлекаясь от повествования, подчеркнём: какие бы катаклизмы и впредь не возникали на внешнеполитических путях России, курс англосаксов в отношении нашей страны всегда был неизменен: «Англичанка гадит!»
Так или иначе начиная с 1809 года напряжённость в отношениях Франции и России непрерывно нарастала. С осени 1811 года Наполеон открыто начал готовиться к войне с Россией. «Великая Армия», как её называл сам французский император, была доведена, по разным данным, до 606–650 тысяч человек при приблизительно 1700 орудиях. Из этой огромной по тем временам вооружённой массы непосредственно для агрессии против России предназначались более 400 тысяч человек.
В целом «Великая Армия» включала собственно французскую армию и иностранный воинский контингент. Само собой разумеется, ядром «Великой Армии» были французские корпуса и дивизии. Элитной же частью наполеоновской армии являлась его легендарная гвардия, насчитывавшая в своих рядах 72 тысяч отборных воинов.
Отправленный в ставку Кутузова с мирными предложениями генерал Ж.А. Лористон в ответ услышал: «Никакого перемирия, война только начинается!»
Но, пожалуй, до тех пор европейская история не знала такого обилия иностранцев в ядре национальной армии – многих тысяч поляков, германцев, испанцев, итальянцев, португальцев, швейцарцев, голландцев, хорватов, египетских мамелюков и т.д. Короче говоря, «двунадесяти языков»! Среди многонациональной массы военнослужащих, естественно, не могло быть единства и сплочённости, не говоря уже о «братстве по оружию».
Примечателен национальный состав иностранного контингента. Так, на Прусское королевство было наложено обязательство выделить для похода на восток 20-тысячный вспомогательный корпус. В действительности в Русском походе пруссаков участвовало больше. Австрийская империя выделила 30-тысячный корпус. Мобилизацию войск провели все германские государства, находившиеся в зависимости от Наполеона.
Определённую надежду французский император возлагал на поляков, обещая им государственную независимость в границах 1772 года. Поляки наивно полагали, что именно Франция подняла на войну с Россией за их суверенитет всю Европу. Примечательно, что такая историческая иллюзорность присуща им и по сей день.
Но Наполеон руководствовался только собственными планами, отвечавшими его личным имперским желаниям и амбициям. Всего в свою коалицию он вовлёк около 20 больших и малых государств Европы. Единственное исключение представляли недавно разгромленные Россией шведы и испанцы, занятые борьбой с тем же Наполеоном. В общей сложности, имея, как правило, достаточно низкий уровень подготовки, без серьёзной мотивации (может быть, за исключением поляков), войска союзников к моменту вторжения численно достигали половины «Великой Армии».
Вооружённые силы России составляли 480 тысяч человек, однако далеко не все они могли быть употреблены в дело. Война с Турцией, едва закончившаяся и грозившая возобновиться, проблемы с Персией, а также неуверенность в нейтралитете Швеции сковали примерно треть всех сил на Дунае, черноморском побережье, Кавказе и в Финляндии.
Для отражения ставшего неизбежным нашествия оставалось немногим более 200 тысяч человек. Силы эти, постепенно с 1811 года стягивавшиеся на западную границу, к весне 1812 года составляли три армии. Первая – Барклая-де-Толли, вторая – Багратиона и третья – Тормасова. Их автономное расположение – чисто приграничное – подставляло наши армии порознь под удар превосходящих масс противника.
Автором столь бездарной дислокации войск был приближённый к Александру I выходец из Пруссии генерал Пфуль, догматически ориентировавшийся на требования «прусской доктрины», предусматривавшей обязательное ведение войны армиями по сходящимся направлениям ударов, о чём был хорошо осведомлен знаток не только практики, но и военной теории Наполеон.
К тому же накануне ожидавшегося нашествия в русской армии так и не был назначен главнокомандующий. Барклай-де-Толли, формально являясь военным министром, мог отдавать приказания только от имени императора. Последний же, будучи формально образованным и обученным военному делу человеком, всё же всецело полагался на мнение бездарных прусских советников, планы войны которых уже через несколько дней после вторжения показали полную несостоятельность.
Что же касается Наполеона, его стратегический план состоял в том, чтобы в короткие сроки одержать победу над русскими войсками, разгромив их в одном-двух генеральных сражениях, овладеть Москвой и принудить Россию к капитуляции. План был хорош, как и все планы Наполеона, но сбыться ему на сей раз не было суждено.
«Великая Армия» 1812 года уже не была армией Аустерлица. «Разношёрстные, разноязычные, с бору да по сосенке собранные массы, – пишет военный историк А.А. Керсновский, – являлись тяжеловесным инструментом».
Наполеону неожиданно для себя пришлось почувствовать отрицательные свойства собранного им «полчища», в первую очередь его неповоротливость и тихоходность.
Да и сам ещё совсем недавно считавшийся «величайшим полководцем», как небезосновательно указывают в специальном справочнике, вышедшем в середине 1970-х годов британские историки Джон Киган и Эндрю Уиткрофт, «французский император явно утратил вкус к непосредственному управлению войсками», перекладывая этот нелёгкий труд на плечи несравнимых с ним по таланту подчинённых, к тому же зачастую не французов – таких, как ничем не примечательные военачальники поляк Юзеф Понятовский или австриец Карл Шварценберг.
Вторжение без объявления войны, как водится у агрессоров, произошло 12 (24) июня 1812 года путём форсирования реки Неман в районе Ковно. Александр I предпринял попытку урегулировать конфликт мирным путём, но тщетно.
Наполеоновский план тем временем почти сразу начал трещать по швам. Хотя под давлением численно превосходящих сил противника русские армии вынуждены были постепенно отходить вглубь страны, главное, чего намеревался добиться Наполеон, а именно сразу нанести по русским войскам сокрушительный удар, не удалось.
Пришлось даже отстранить от должности одного из командиров корпусов – своего младшего брата Иеронима (Жерома) – как несправившегося с обязанностями. Теперь Наполеон вознамерился во что бы то ни стало воспрепятствовать отступающим русским армиям соединиться. Но и это ему не удалось.
В результате упорнейших арьергардных боёв и высокого искусства манёвра две русские армии 22 июля (3 августа) встретились под Смоленском, сохранив боеспособными основные силы. Третья же армия, прикрывавшая южное направление, сдерживала противника на реке Стырь в районе Луцка.
К тому моменту поход длился всего месяц, а наполеоновская армия уже потеряла свыше трети своего состава. Белоруссия и Литва кишели толпами отставших и дезертирами, занимавшимися мародёрством. Была высокой заболеваемость, а дисциплина заметно ослабла. Но, как ни парадоксально, уменьшаясь количественно, «Великая Армия» выигрывала в качестве.
Соединённые под Смоленском русские армии численно всё же уступали французам: 140 тысяч человек против 180 тысяч у Наполеона. В этих условиях Барклай-де-Толли вполне резонно предложил, не ввязываясь в крупное сражение, продолжить отход, попутно нанося противнику удары и изматывая его. Однако эту здравую, по сути, идею не захотели понять ни воспитанная Суворовым армия, ни общество, ни Александр I, требовавшие битвы немедленно. И без того мало популярный в стране «немец» Барклай был незаслуженно обвинён в нерешительности и даже в государственной измене.
В итоге сражение было дано. Три дня – с 4 по 6 (16–18) августа – под Смоленском шёл жестокий и неравный бой. Это сражение, а также менее масштабные бои окончились отступлением русских, хотя и организованным, ввиду героических действий наших войск, но повергшим в уныние всю российскую общественность.
Уступая голосу армии и страны, но вопреки мнению двора, Александр I был вынужден назначить главнокомандующим 68-летнего Михаила Кутузова. Император и его окружение никак не могли простить ему поражение при Аустерлице, в котором, кстати, Михаил Илларионович менее всего был повинен.
Несмотря на то что новый главком всецело разделял стратегию Барклая, войскам отступать с Кутузовым, учеником легендарного Суворова, казалось, было легче. В близости генерального сражения никто не сомневался. Менее всех его желал сам Кутузов. У него оставалось 113 тысяч, а у Наполеона – 145 тысяч военнослужащих. Но избежать этого сражения уже было невозможно ни по оперативно-стратегическим, ни по морально-этическим соображениям.
И день 26 августа (7 сентября) стал днём Бородина. События на поле боя достаточно подробно описаны историками и литераторами, стратегами и тактиками, поэтому останавливаться на них в деталях не будем. Но подчеркнём тот факт, что, по меткому определению всё того же А.А. Керсновского, малоискусный со стороны Наполеона Бородинский бой – это шестичасовая лобовая атака французскими массами русского центра – батареи Раевского и флешей Багратиона, шесть раз переходивших из рук в руки, причём без всякого намёка на какой-либо манёвр.
В конце концов император французов вытеснил русских с ключевых пунктов и готовился нанести резервами решающий удар, но внезапный рейд конницы Уварова навёл невообразимую панику на тылы французской армии, а сам французский император едва не попал в плен.
Сражение было крайне ожесточённым, в пылу боевых схваток пленных почти не брали. Потери с обеих сторон были значительны, и вечером французы очистили поле сражения.
В этих условиях продолжать бой на следующий день не решилась ни одна из противоборствующих сторон. Достаточно хорошо известно наполеоновское изречение насчёт Бородина: «Французы показали себя в нём достойными одержать победу, а русские – называться непобедимыми». Но даже несмотря на эту справедливую оценку исхода сражения, до сих пор историки спорят: кто же тогда победил? Хотя, по-видимому, следует согласиться с Наполеоном – ничья!
Через несколько дней на совете в Филях, где обсуждался план дальнейших действий, Кутузов решил оставить Наполеону Первопрестольную и тем самым спас страну и армию. Фельдмаршал при этом заключил: «Будут они у меня жрать конину, как турки!».
Тут и проявился талант Кутузова как выдающегося стратега, который поначалу был явно недооценён и зарубежными специалистами, и, что особенно обидно, большинством соотечественников. Примечательно, что Кутузов, дав распоряжение оставить Москву, не сказал, куда должна отступать армия, и держал это в строгой тайне.
Наполеон, лично решивший отбить у русских охоту изматывать его войска, терпел одно поражение за другим, в результате чего терял авторитет полководца среди своих же войск
Но это самостоятельное глубоко продуманное решение фельдмаршала вызвало показное возмущение у псевдопатриотов из окружения императора, да и, признаемся, в войсках, и в народе тоже. Ведь каждый русский почитал Москву символом страны, неоднократно возрождавшимся после опустошений захватчиков. В данном же случае благоприятный исход очередной войны с покорителем Европы не просматривался, и народ требовал немедленного отмщения любой ценой.
В Санкт-Петербурге же опасались, что Наполеон, вдохновлённый взятием Москвы, бросит все силы на покорение Северной столицы. Но страх и беспокойство императорского окружения оказались напрасными. Для Наполеона только Москва была заветной целью. Именно там он мечтал заставить русских подписать мир.
Между тем русские войска, совершив блестящий фланговый марш-манёвр, неожиданно были повёрнуты Кутузовым с юга на запад, затем, совершив ещё несколько переходов по Калужской дороге, обосновались у ныне всемирно известного населённого пункта Тарутино. Этот беспримерный в истории военного искусства поход русских войск коренным образом изменил всю стратегическую обстановку. Менялся и характер боевых действий: вместо оборонительных для нашей армии они становились наступательными.
Наполеон даже запаниковал: две недели он ничего не знал о местонахождении основной массы русских войск, не говоря уже об их намерениях. В той нервозной обстановке, испытав на себе все тяготы руководства разболтавшимися до крайних пределов формированиями по существу грабителей в военной форме и не видя никаких позитивных перспектив, французский император запросил мира. Но отправленный в ставку Кутузова с мирными предложениями генерал Ж.А. Лористон в ответ услышал: «Никакого перемирия, война только начинается!».
Параллельно с форсированной подготовкой русских войск к наступательным действиям в стране постепенно стало развёртываться партизанское движение, чего особенно боялся Наполеон, уже столкнувшийся с подобной «народной войной» в Испании. Этому способствовал начавшийся в октябре поэтапный (корпус за корпусом) отход французских войск из Москвы, создавший благоприятные условия для нападений на них народных мстителей. Данный факт, а именно включение в борьбу с оккупантами народных масс, дал основание историкам сделать вывод, что именно в октябре завершилась «кампания 1812 года» и началась поистине Отечественная война.
Наполеона уже ничто не могло спасти. Даже призванный из Польши свежий резервный корпус Виктора лишь на короткое время облегчил участь отступающих французов.
В ходе почти беспрерывных ударов русской армии, шедшей параллельно с отступающими французами, и чувствительных рейдов партизан враг нёс нарастающие потери. Так было под Вязьмой, Красным, Смоленском и во многих других пунктах на путях отступления французов. Более того, Наполеон, лично решивший отбить у русских охоту изматывать его войска и взявший управление боями в свои руки, терпел одно поражение за другим, в результате чего терял авторитет полководца среди своих же войск…
Каков же итог? По-видимому, нельзя не согласиться с русским историком-славянофилом Николаем Яковлевичем Данилевским, который писал: «Война эта была … дипломатической ошибкой, превращённой русским народом в великое народное торжество!»