Советские военнослужащие, воевавшие в Афганистане, убедились в этом на собственном опыте.
К 30-летию вывода войск из Афганистана
Руслан АУШЕВ.
Афганская война оставила неизгладимый след в судьбах сотен тысяч советских военнослужащих. Среди них – председатель Комитета по делам воинов-интернационалистов при Совете глав правительств СНГ Герой Советского Союза Руслан Аушев. Мне довелось близко познакомиться с этим смелым и мужественным человеком в минувшем году, когда по просьбе издательства «Молодая гвардия» я работал над книгой «Руслан Аушев» для всемирно известной серии «ЖЗЛ: Биография продолжается…». Мне хотелось, чтобы это было повествование не только о судьбе офицера, Героя Советского Союза, но и о нашем времени – о перестройке, трудных 1990-х и, конечно, об афганской войне.
На афганскую тему мы много и откровенно говорили с Русланом Султановичем. Ему, выпускнику Орджоникидзевского высшего общевойскового командного дважды Краснознамённого училища имени Маршала Советского Союза А.И. Ерёменко 1975 года, пришлось дважды побывать на той необъявленной войне. Это действительно была настоящая война. Участие Советской Армии в гражданской войне в Афганистане на стороне правительственных сил, будем откровенны, приняло масштаб войны во многом из-за недальновидных попыток тогдашних афганских руководителей и их советников из СССР ускоренными темпами осчастливить социальной справедливостью население центральноазиатской страны, духовно застрявшей где-то в Средневековье. Но пусть на эту тему спорят историки и политики, а солдат, как говорится, войн не выбирает. Советские солдаты и офицеры с честью выполнили свой воинский и интернациональный долг на далёкой афганской земле.
В Афганистан Руслан Султанович попал в 1980 году из 42-й гвардейской мотострелковой Евпаторийской Краснознамённой дивизии, дислоцированной в Грозном. К тому времени Аушев был уже капитаном, имевшим за плечами три года командования мотострелковой ротой.
О вводе наших войск на территорию сопредельного государства, заметим, написано немало, оценок произошедшему дано множество – но только к «единому знаменателю» всеобъемлющей оценки прийти не удалось, ибо последствия той войны до сих пор сказываются на жизни не только нашей страны, но и всего мира. Так что не будем ничего особенно объяснять в глобальном масштабе, предлагая какие-то свои версии, а предоставим слово непосредственному участнику событий и обратимся к материалам того времени.
Ввод советских войск Руслан Аушев оценивает так:
– Инициатором ввода советских войск в Афганистан было не Политбюро, а афганское руководство. Замечу: законное руководство. Причём уговаривали они Советский Союз довольно долго. Сначала мы им оказывали материальную помощь, позже началось военно-техническое сотрудничество, затем появились советники. И только потом были введены
войска. Это была ошибка, трагическая ошибка, обошедшаяся нашей стране в многие тысячи жизней. Но это не было советской агрессией.
В общем-то сходная оценка давалась и последним руководителем советской внешней разведки генерал-лейтенантом Леонидом Шебаршиным, который сам побывал в Афганистане не менее двадцати раз:
– Я не стал бы сейчас осуждать наших лидеров – надо было спасать просоветские силы в Афганистане, помочь им закрепиться. С этой точки зрения решение было совершенно правильное, и вариант ввода войск был, видимо, вполне нормальный. Замысел казался здравым: поставить несколько гарнизонов, чтобы поддержать новое правительство. Само по себе, без нашей помощи, оно, видимо, не выстояло бы. Замышлялось как? Войдём без применения силы, сопротивления существенного оказано не будет… Действительно, вошли гораздо быстрее, чем американцы в Ирак, ну а потом вступили в соприкосновение с местным населением. Тут и проявились особенности местного населения: случайный или не случайный выстрел – наверное, не случайный, афганцы привыкли воевать, они всю свою историю воевали, – и, видимо, не один. Наши в силу совершенно естественной реакции ответили, и так оно и пошло. Мы оказались в состоянии боевых действий на разных участках афганской земли. Наверное, все динамичные ситуации заранее просчитать трудновато. Это не шахматы, в жизни так не бывает…
В подтверждение мнения генерала КГБ можно привести суждения командующего 40-й армией (1980–1982 гг.) генерал-лейтенанта Бориса Ткача:
– У меня не было боевого опыта борьбы с партизанами, и ни у кого его не было: ни у командиров дивизий, ни у командиров полков, ни у командиров батальонов, не говоря уже о младших командирах. Но опыт – дело наживное, и многие из них потом стали Героями Советского Союза за умелое командование подразделениями или частями. Я могу привести пример того же Аушева, он в Афганистане (при мне, кстати, это было) был командиром мотострелкового батальона и стал Героем Советского Союза, именно находясь на этой должности… Командир его 180-го полка Женя Высоцкий тоже стал Героем Советского Союза. Он быстро научился и умело руководил боевыми действиями, показывал пример своего бесстрашия, самоотверженности. И это приводило к снижению наших потерь и к таким высоким наградам. У этих людей не было боевого опыта. Они его приобретали постепенно.
Сразу же после ввода в Афганистан советских войск в течение 1980 года стихийное мятежное движение развернулось на 90 процентах территории страны. Главную роль тут сыграл фактор неприятия афганцами «безбожных» Советов. Хотя на протяжении всей войны численность антиправительственных вооружённых формирований, несмотря на потери, неуклонно возрастала.
Вот, как вспоминает ввод войск сам Руслан Аушев:
– Ввод войск начался в декабре – входил Туркестанский военный округ, 70–80 процентов были приписного состава. Потом, естественно, начали запасников оттуда выводить, а туда вводили регулярные части. Каждый округ формировал то ли батальон, то ли роту – даже из групп войск порой присылали. Северо-Кавказский округ формировал батальон. Я зашёл к начальнику управления кадров. Он мне сказал: «Принеси списки офицеров батальона». Когда мы с ним сидели, я говорю: «А можно мне себя записать?» – «Ты что, хочешь?» – «Да!» – «Давай». И он меня записал.
Впечатление было очень простое: в братском Афганистане реакционные силы не дают трудовому народу нормально жить, и мы идём туда оказывать ему помощь. Что ж, так и было. Я вспомнил все фильмы про басмачей, как с ними воевала Красная Армия, и думал, что такая роль у нас и будет, раз какие-то басмачи не дают жить нормальным людям. Но там всё оказалось гораздо сложнее…
Все ехали с желанием. Я был начальником штаба эшелона, который вёз из Новочеркасска батальон на Термез. Ехали четыре – пять дней, сколько точно – не помню. Случались, конечно, нарушения дисциплины, и вот когда солдат на чём-то попадётся, решение было таким: «Всё, снимаем с эшелона, телеграмму в часть!» И тут они плакали. Честно говорю: плакали! «Не снимайте с эшелона, хотим в Афганистан!»
27 декабря наш Ил-76 приземлился в Баграме. Такое приподнятое настроение было, что едем делать великое дело. Такое настроение сохранялось полгода, даже меньше – месяца два-три, потом всё рассеялось. Поняли, что то, что мы мысленно представляли, – это одно, а то, что происходит, – другое…
В Афганистан капитан Аушев вводил медико-санитарный батальон. На его решительное заявление, что он – мотострелок и хотел бы,.. – командование отвечало, чтобы сначала он выполнил поставленную задачу, а там, в Кабуле, всё решат и переведут. Задание было выполнено, проходит неделя, другая, однако никто никого не меняет. Тогда, проявив всю свою настойчивость и упёртость горца, Аушев стал осаждать просьбами командира и начальника штаба своей 108-й мотострелковой Невельской Краснознамённой дивизии. Ими были полковник Валерий Миронов и Борис Громов.
В конце концов начальник политического отдела дивизии Лев Серебров ему сообщил, что в одном батальоне появилась вакантная должность, но не начальника штаба, а его заместителя, и, соответственно, должность эта не майорская, как у него сейчас на медико-санитарном батальоне, а капитанская.
Аушев сразу же согласился: «Пойду, только уберите меня из медсанбата!» На целых полгода он утратил завоёванные ранее карьерные позиции, о чём в принципе потом не жалел. Главное, что теперь он занимался своим непосредственным делом. А произошло это в январе 1980-го.
Из воспоминаний Р.С. Аушева:
– У нас батальон стоял на окраине Кабула, а в феврале в Кабуле было мощное восстание – подняли население. Мы заняли круговую оборону вокруг Кабула, и я тогда понял, что это не басмачи, а народ всё-таки поднимается. Не могут басмачи весь Кабул спровоцировать. Ну а потом, в конце февраля – начале марта, мы ушли в первый боевой рейд, на боевые действия – самыми первыми, наверное, пошли. Вернулись через полтора месяца. Всё было видно: отношение населения, они там особенно и не радовались… При нашем вводе – радовались. А когда два-три месяца прошло, то с каждым днём симпатии афганцев к нам уменьшались…
И всё же это политика. А мне при разговорах с Русланом Султановичем хотелось вывести его на наши «приземлённые» армейские темы, на рассказ о жизни там, «за речкой». Бывший комбат был откровенен:
– Время шло, и на смену обстрелянным, опытным воинам первого «афганского призыва» к нам в полк прибывала из Союза «зелёная молодёжь». Ребята, которые зачастую ничего дальше своего райцентра не видели, оказывались за границей, в горах и вообще на войне. Конечно, изначально все в основном были растерянны, смотрели на всё происходящее испуганными глазами.
О том, хотели или не хотели они воевать, разговоров не было: в армии очень быстро отучаешься откровенничать и настаивать на своём мнении, ибо воинское подразделение – организм коллективный, в нём «против течения» лучше не плыть. Не стоит считать это стадным чувством: надев погоны, ты как бы принимаешь правила игры, а кто же в игре прёт против своей команды?
В полку, правда, была пара случаев, когда в руках у молодого солдата вдруг взрывался запал от гранаты – ну и два пальца долой. Бойцы, с трудом изъяснявшиеся по-русски, говорили, что, мол, пытался запал в гранату вставить… С такими особо не разбирались, а просто списывали как раненых, отправляя в Союз. Во время же Великой Отечественной войны членовредителей – обычно их именовали «самострелами» – отправляли под трибунал… Но здесь, помимо всего, официально войны не было. А жить без двух пальцев, да ещё и с давящим внутренним сознанием, что всё могло быть по-другому, не так-то легко.
В бою старослужащий никогда не позволял молодому идти впереди. Никогда! Они их берегли. В этом заключалась наша «дедовщина»
Чтобы поставить «молодых» в строй, привести их в норму, командирам приходилось делать очень и очень многое. В частности, закреплять каждого из них за старослужащим, интенсивно гонять по горам. При этом, как выразился Руслан Аушев, жёстко пресекали какие-то надменные разговоры старослужащих с молодыми. «Дедовщины» в общеизвестном смысле – издевательства «стариков» над новичками – у них в части не было. Неудивительно: все эти – как оно «аллегорически» называлось в прежние времена – «искривления дисциплинарной практики» случались исключительно из-за безделья и бесконтрольности.
Не зря говорилось в старину: праздность – мать всех пороков.Так что в тех воинских частях, где был налажен строгий уставной порядок, всей этой мерзости не было даже, так сказать, в мирное время. А уж на войне… К тому же не надо забывать, что и «старики», и «молодые» были вооружены совершенно одинаковыми автоматами, и «на боевых» оказывались в условиях, когда обиженный мог легко и совершенно безнаказанно отомстить своему обидчику. Уж если в наших внутренних округах эти самые неуставные взаимоотношения порой заканчивались стрельбой, то на войне… В общем, на войне как на войне. И все это понимали.
– Новичков мы в боевые действия потихоньку, поэтапно вводили, – рассказывает Аушев. – И, кстати, в бою старослужащий никогда не позволял молодому идти впереди. Никогда! Они их, необстрелянных, берегли. В этом и заключалась наша «дедовщина». Бывали, конечно, какие-то инциденты: ну, даст кто-то оплеуху сгоряча, если, допустим, автомат не почистил. «Старики»-то знали, как это важно – содержать оружие всегда в идеальном состоянии. Или БМП в порядок не привёл. БМП, боевая машина пехоты, – это не просто крепость на колёсах, это как дом на колёсах – солдаты этот свой «дом» любили, все помогали чистить, приводить ходовую в порядок… Все – в смысле пехота. Наводчик, конечно, занимался вооружением, механик – своими тонкостями, они всё делали, чтобы БМП всегда на ходу была и стреляла из всего своего вооружения без осечек и задержек, ну и, разумеется, точно в цель. И все солдаты свою БМП обихаживали…
Руслан Султанович вспоминает и о том, что между офицерами и солдатами в Афганистане установились очень уважительные отношения. Особым доверием командования пользовались те из солдат, кто имел по полтора года службы. Были, конечно, у командиров и любимчики – как правило, замкомвзводы, командиры отделений, – на кого командиры повыше могли положиться и в бою, и в любое другое время.
Были свои любимчики из офицеров и у солдат. Бойцы чувствовали, с каким командиром они готовы идти на боевые действия, кого они уважают, а кого и не очень, несмотря на офицерские звёздочки на погонах. А уважали они тех, кто поведёт их в бой, выполнит задачу и вернёт живыми. Это был главный показатель… Как командир батальона, Аушев старался, чтобы в его подчинении были только такие офицеры, а чтобы все офицеры были такими, именно таким в первую очередь должен был быть сам комбат…
Ни у кого не было боевого опыта борьбы с повстанцами: ни у командиров полков, ни у командиров батальонов, не говоря уже о младших командирах. Но опыт – дело наживное
Применительно к событиям в тогдашней Демократической Республике Афганистан надо быть честными и полагаться на воспоминания тех, кто прошёл ту войну. Окопная правда, конечно, отличается от хрестоматийного описания действий Ограниченного контингента советских войск, но без неё невозможно осознать, что такое война для солдата и младшего офицера, а не столичного чиновника, который наблюдал за войной по сухим и приглаженным в столичных штабах донесениям.
Вот, в частности, ещё один фрагмент из воспоминаний Руслана Аушева о командировке на
войну:
– Непонятная страна. Непонятная ситуация: как это можно стрелять в человека, убивать? Но когда 20 января убило нашего комбата, стало ясно, что это не кино и не приключенческий роман. Как я сам первый раз убил человека? Брали один укреплённый район, и мне приказали обойти его со взводом. Иду первым и чувствую: кто-то на меня смотрит. Оборачиваюсь, а он стоит с винтовкой за камнем и готовится стрелять. Я на мгновение быстрее дал очередь, и его понесло. Знаете, висит полотенце, а ветер дунет – фу, и оно улетает. Так и душман улетел. Там ещё пацан был, видно, брат. Ну, мы пинком его – беги домой. Всё. Я даже удивился: какое-то равнодушие проявилось к этому…
Все эти каратистские пояса, стойки, подход – отход… Зачем? Я когда в Академии имени Фрунзе учился, занимался борьбой с ребятами из Комитета госбезопасности, то не о поясах тогда думал, а как мне это на войне пригодится. Помню, ночью окружаем населённый пункт на границе с Пакистаном. Передо мной два афганских проводника зашептались чего-то и бегом за камни. Я тоже назад, спрятался за куст, а тут часовой выходит и спрашивает: «Свои?» В лентах весь. Я выскочил, его руку с карабином в сторону и ладонью в подбородок, ногой в пах. Ну он сразу «потух». Тут Жора Чотбаев подходит, а часовой стал выпрямляться. Жора ему как треснет! Потом ещё на троих похожих наткнулись: кого прикладом, кого как… Не очень красиво, зато жизненно, правдиво.
Да уж, действительно, как писал фронтовой поэт командир миномётного взвода Михаил Кульчицкий (погиб в январе 1943-го), «война – совсем не фейерверк, а просто – трудная работа…» Словом, у кого есть стремление прикоснуться к афганской войне и последующим событиям у нас на Северном Кавказе, стоит научиться слушать их непосредственных участников.