7 сентября (26 августа) 1812 года состоялось Бородинское сражение.
В 1962 году, к 150-летию Отечественной войны 1812 года, на экраны кинотеатров вышел фильм Эльдара Рязанова «Гусарская баллада». С научно-исторической точки зрения он не выдерживал никакой критики (объяснять и вдаваться в подробности не будем), но посмотреть его зрители приходили не по одному разу, а в нашей стране тут же стали создаваться военно-исторические клубы, возникло так называемое движение реконструкции.
Почему это произошло? Да потому что фильм получился интересным и красивым, по-настоящему увлекательным, герои его вызывали восхищение и сопереживание, а патриотизм, проходящий через всю картину красной нитью, был естественный и органичный – вот и захотелось как-то прикоснуться к былой действительности, своей истории, почувствовать себя в том прекрасном, романтическом времени. Неудивительно, что многие в то время юные зрители впоследствии серьёзно занялись историей, стали учёными, педагогами.
История – наука очень интересная не только для специалистов, особенно если правильно подан материал.
Бородинское сражение… Конечно, кому-то интересен сам факт, что французам лишь в ходе восьмой атаки удалось овладеть Семёновскими флешами, но для большинства это звучит абстрактно. Куда как большее впечатление, нежели эта сухая информация, производят слова поэта Михаила Юрьевича Лермонтова «Земля тряслась – как наши груди, / Смешались в кучу кони, люди…».
Но если обратиться к воспоминаниям современников, воссоздающим подробности сражения, к страницам полковых историй, эти воспоминания сохранившим, то они впечатляют ещё больше. Кому, например, известно, что участие в Бородинском сражении принимали моряки, в частности офицеры и матросы Гвардейского флотского экипажа, основной задачей которых являлось обеспечение императорских яхт и судов?
Но вот строки из гвардейской истории:
«Село Бородино было занято 2-м батальонам л.-гв. Егерского полка при двух орудиях; для уничтожения моста через реку Колочу, в случае, если бы неприятель выбил егерей из Бородина, были 25-го числа вызваны охотники от Гвардейского экипажа: мичман Лермонтов с 30 нижними чинами… В 4 ½ часа утра 26 августа, благодаря густому туману, дивизия Дельзона подошла незаметно к Бородину и неожиданно напала на лейб-егерей… Егеря, сперва несколько расстроенные неожиданным нападением, быстро построились, имея во главе своего полковника Макарова, и в продолжение ¾ часа выдерживали натиск многократно сильнейшего неприятеля, но должны были, наконец, ему уступить и, потеряв почти половину офицеров и людей, перешли через мост. 106-й французский линейный полк, вслед за нашими егерями, перешёл также через мост, который было принялись уничтожать матросы Гвардейского экипажа. В это время Барклай-де-Толли, видя тяжкое положение лейб-егерей, послал им на помощь два егерские полка (19-й и 21-й), и почти весь 106-й полк был уничтожен, мост же был разрушен и зажжён матросами при помощи егерей под сильным неприятельским огнём; при этом деле четыре человека матросов были убиты и семь сильно изранены, из них двое через несколько дней умерли.
Своевременным уничтожением моста правый фланг нашей позиции был защищён от наступления французов. Находившийся при генерале Барклае-де-Толли мичман Гвардейского экипажа Римский-Корсаков был послан к главнокомандующему с донесением об уничтожении моста и оставался при Кутузове весь день 26 августа».
Но даже известных фактов достаточно, чтобы гордиться своим прошлым, своими далёкими предками, их славными делами
Кстати, и Михаил Николаевич Лермонтов, и Николай Петрович Римский-Корсаков дошли в рядах Гвардейского экипажа до Парижа, а впоследствии дослужились до адмиральских эполет: первый – полного адмирала, второй – вице-адмирала.
Вот какой случай описывается в истории лейб-гвардии Павловского полка:
«Гренадеры начали выстраиваться поротно, и фельдфебеля, как всегда, стали проверять число людей, из коих многим не пришлось отвечать уже более «здесь» к вечеру наступавшего дня. Обошли ротные командиры свои роты, делая последние распоряжения, после чего начали равняться батальоны… Ранее 5 часов утра Павловские батальоны уже были построены за деревней Утицей, впереди своего бивуака, и ожидали начальство. Объехал полковник Рихтер наши два батальона, стоявшие в колоннах из середины, со своими дарованными ещё основателем полка императором Павлом простреленными знамёнами, и снова всё замерло. Солнце медленно и как бы нехотя поднималось из-за Утицкого леса. В это время к полку подъезжал бригадный командир, старый павловец генерал Цвиленёв. «Не стыдно ли, – закричал он вместо приветствия, – в такой день иметь чехлы на киверах!» Заволновалось море голов – то спешно отстёгивали гренадеры чешую и начали стягивать чехлы с гренадерских шапок; когда же вновь поправлены были ранцы и туго подтянута чешуя, то, говорит очевидец, «ярко заблистало бородинское солнце на шапках славного полка».
Тут следует объяснить, что в награду за храбрость, проявленную в сражении при Фридланде в 1807 году, Павловскому полку в награду были оставлены пробитые пулями шапки-гренадерки старого образца (тогда как вся пехота перешла на кивера), и павловцы очень гордились таким отличием. В походе на гренадерки надевали чехлы, но на сражении «сиянье шапок этих медных, насквозь простреленных в бою», как писал Александр Сергеевич Пушкин, и отличавших их от всех прочих, придавало павловцам новые силы. Ведь в армии традиции имеют особое значение.
А вот – описание кавалерийского боя: русский Кавалергардский полк вступил в единоборство с кирасирами противника:
«Рукопашный бой между массами смешавшихся наших и французских латников представлял необыкновенное зрелище, в своём роде великолепное, и напоминал битвы древних рыцарей или римлян, как мы привыкли их себе воображать. Всадники поражали друг друга холодным оружием среди груд убитых и раненых.
Французская кавалерия была опрокинута. Барклай приказал трубить «аппель» (сигнал сбора. – Прим. авт.), но у одних лошади занесли, другие же в пылу боя и грохота выстрелов не слышали сигнала и пронеслись до ручья Семёновки, на берегу которого неприятельская кавалерия стала собираться. Около сотни кавалергардов разных эскадронов, увлёкшись преследованием, наскочили на фронт неприятельской кавалерии. Кавалергарды стали собираться к своим офицерам и тоже выстроились. Старшим в этой кучке оказался поручик Шкурин.
Оба фронта стояли один против другого неподвижно. В таком положении застал их дивизионный адъютант М.П. Бутурлин. «Что мне делать? – сказал Шкурин Бутурлину. – Если поворочу налево-кругом, они сядут на плечи. С другой стороны, полковые трубы играют «аппель»; стоять опять нельзя – неприятеля много, и он всё усиливается». Бутурлин ответил, что на месте Шкурина он атаковал бы, так как это единственное средство к спасению. Шкурин заметил, что и он того же мнения, но боится ответственности за действия в противность полковому сигналу, и потому упросил Бутурлина объявить ему приказание атаковать. Бутурлин согласился. «С места! Марш-марш!» – скомандовал Шкурин. Неприятель, не ожидавший атаки, смешался и дал тыл, а Шкурин, потеряв несколько человек убитыми и ранеными, поскакал назад к полку».
Однако, какова дисциплина! Не боятся неприятеля, а страшатся не выполнить приказ. А неприятеля бьют, не считаясь числом, и с большим успехом. И ещё один пример железной воинской дисциплины:
«Чтобы прорвать наше расположение, Наполеон посылает вперёд непобедимого в кавалерийских налётах Мюрата с кавалерийскими корпусами Нансути и Латур-Мобура, чтобы прорвать и уничтожить всё встретившееся на пути и открыть дорогу пехоте на пути отступления русских.
Грозно и спокойно двигаются массы лошадей, предводимые знаменитыми полководцами. Не обращая внимания на огонь наших батарей, они сначала шагом, а потом рысью и наконец марш-маршем несутся вперёд. Облако пыли окружает саксонских кирасир, которые, мчась, готовы сломить всё, что встретится на пути и осмелится преградить дорогу непобедимой кавалерии знаменитого Мюрата. Грозно неслась масса врагов, но ещё грознее и спокойнее стояли три батальона измайловцев и три батальона литовцев. Тишина была полная среди шести русских каре, на которые мчалась эта лавина.
Саксонцы атакуют наш правый фланг и обхватывают 2-й батальон. Грозно и тихо стоят русские богатыри. Саксонцы подскакали на пятьдесят шагов, они уже заранее торжествуют победу, но вдруг батальоны окутались белым облаком дыма, раздался оглушительный залп, и пули, свистя, врезались в ряды саксонских храбрецов, сея смерть и смятение. Перед батальонами навалилась груда лошадей и трупов врагов. Уцелевшие всадники понеслись по полю.
С презрением взглянули французские конные гренадеры на саксонцев; по рядам их пронёсся ропот негодования, и вот они, желая загладить неудачу своих союзников, сами понеслись на непоколебимые ряды измайловцев. Та же тишина предшествовала одновременному и губительному залпу.
Попытка гренадер окончилась ещё плачевнее попытки саксонцев, они заскочили за фланги, где и пали под ударами штыков измайловских гренадер. Эскадроны начали перестраиваться. Бравый полковник носится перед ними, приводя в порядок рассыпанных кавалеристов.
Испросив разрешения, не торопясь, спокойно выходит из рядов измайловцев фельдфебель Лехнов и спокойно спускает курок своей кремнёвки. Раздаётся выстрел, и бравый полковник, схватившись за грудь, валится с лошади, убитый наповал».
Это описание боя лейб-гвардии Измайловского и лейб-гвардии Литовского (затем – Московского) полков, выдержавших по несколько атак неприятельской кавалерии. Кремнёвые ружья стреляли шагов на 300, поэтому следовало подпустить противника как можно ближе, а от залпа в упор не спасали даже стальные кирасы. Только слаженные действия вымуштрованного военного организма обеспечивали успех на поле сражения.
И сколько было подобных эпизодов, зафиксированных в приказах и последующих книгах, а также никем не увиденных, неизвестных, позабытых! Сколько было героев, имена которых мы никогда не узнаем! Но даже известных фактов достаточно, чтобы гордиться своим прошлым, своими далёкими предками, их славными делами.
В фильме «Гусарская баллада» война показана красиво, картинно и костюмно. Но вот реальное описание:
«Трудно себе представить ожесточение обеих сторон в Бородинском сражении и на нашем левом крыле в особенности. Очевидцы этой «битвы гигантов», как назвал её Наполеон, рассказывали, что многие из сражавшихся побросали свое оружие, сцеплялись друг с другом, раздирали друг другу рты, душили один другого в тесных объятиях и вместе падали мёртвыми. Артиллерия скакала по трупам, как по бревенчатой мостовой, втискивая трупы в землю, упитанную кровью. Многие батальоны так перемешались между собою, что в общей свалке нельзя было различить неприятеля от своих. Изувеченные люди и лошади лежали группами; раненые брели к перевязочным пунктам, покуда могли, а выбившись из сил падали, но не на землю, а на трупы павших раньше. Чугун и железо отказывались служить мщению людей; раскалённые пушки не могли выдерживать действия пороха и лопались с треском, поражая заряжавших их артиллеристов, ядра, с визгом ударяясь о землю, выбрасывали вверх кусты и взрывали поля, как плугом; пороховые ящики взлетали на воздух. Крики командиров и вопли отчаяния на десяти разных языках заглушались пальбою и барабанным боем. Более нежели 1000 пушек – с обеих сторон сверкало пламя и гремел оглушительный гром, от которого дрожала земля на несколько вёрст. Батареи и укрепления переходили из рук в руки…»
Представляется, что в этот роковой день ничего человеческого на поле боя вообще не остаётся, но вот, казалось бы, небольшой эпизод:
«После полудня неприятель и мы изнеможены были от усилия – и всё умолкло, – пишет офицер л.-гв. Финляндского полка. – День был прекрасный, солнце, так сказать, пекло нас. Цепи неприятельские и наши расположены были в близком одна от другой расстоянии. Французы стояли на возвышенной покатости, а мы в лощине, в ореховом кустарнике. Егеря наши с утра, кроме чарки вина, ничего не ели и не пили. Всех мучила нестерпимая жажда при сильной полуденной жаре. Наконец, штыками вырыв ряд колодцев, егери с жадностью утоляли жажду. Увидев это, французский офицер просил позволения, чтобы мы одолжили водой и его солдат. Позволение дано. Французский барабанщик не замедлил явиться. Солдаты наливали ему в манерку <флягу> воду, называя камрадом. Поступок этот до такой степени восхитил французского офицера, что он прямо со своего поста бросился к нашей цепи и, превознося русских, с восторгом обнимал и целовал офицера, командовавшего цепью. Но ненадолго остановилось прервавшееся сражение. Вдруг слышим выстрел. Все заняли свои места. Началась жесточайшая, упорнейшая и кровопролитнейшая битва».
Вот оно – воинское благородство, лучшие свойства души русского солдата и офицера!
…Споры о том, кто одержал победу в сражении при Бородине – или «битве на Москве-реке», как называют его французы, продолжаются до сих пор. И хотя император Наполеон сразу же объявил его своей победой, так как русские в ночи оставили поле боя, потом он говорил: «Из всех моих сражений самое ужасное то, которое дал я под Москвою. В нём французы показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми».
Как видим, ни о какой французской победе речь тут не идёт. Впоследствии, уже находясь в заточении на острове Святой Елены, низложенный император Франции признавал, что из пятидесяти сражений, им данных, «в битве под Москвою выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех».