Родину защищали все – от мала до велика.
Мой отец был родом из семьи, которую в дореволюционные времена считали состоятельной. Родители хотели видеть моего будущего папу строителем, и он окончил строительный техникум, но в мире запахло порохом, и отец против воли родителей отправился в Саратов учиться на командира танковых войск. Там, на Волге, и встретил мою будущую маму, которая училась в медицинском училище. Создали семью. Родили двух дочерей – мою старшую сестру и меня.
В сорок первом отец в звании старшего лейтенанта ушёл на фронт, а мы остались в Химках, в военном городке, где прожили всю войну. Мать работала в военном госпитале, дежурила там сутками, а мы, совсем маленькие, оставались дома одни.
Казалось бы, ничего тяжелее работы в переполненном госпитале не было. Но маме этого было мало. Помню, как молодой красноармеец периодически привозил нам раскроенные солдатские рукавицы и увозил те, которые мать уже сшила на зингеровской машинке. Сегодня можно сказать: мама выполняла оборонный заказ.
Над нами летали немецкие самолёты. Мы, помня мамин наказ, всегда плотно занавешивали шторы, а при объявлении воздушной тревоги забирались под стол – до других укрытий было далеко.
Потом папу на фронте тяжело ранили, и его эвакуировали в наш госпиталь. Когда дела пошли на поправку, нам разрешили его навещать. И тут мама говорит, чего ходить в госпиталь без дела, надо бы с концертом. Старшая сестра выучила несколько стихотворений Пушкина и с выражением читала их раненым, а я научилась петь частушки, высмеивающие немцев и их фюрера. Одну из них помню до сих пор. Главный врач нас, дошкольниц, хвалил: дескать, когда пострадавшие на войне улыбаются, даже смеются, это способствует выздоровлению. Отец вернулся на фронт, а мы по-прежнему ходили в госпиталь как на службу. Раненые часто старались угостить нас сладостями, но мама запретила принимать подарки: рацион самих раненых не был богатым.
Затем папу ранило ещё раз. Теперь взрывной волной повредило легкие. Папа постоянно кашлял кровью. Поскольку с местами в госпитале было трудно, а мать владела медициной, отцу разрешили восстанавливать здоровье дома. Когда мама была на дежурстве, мы с сестрой сами стирали салфетки, на которых были следы крови отца, гладили их, кипятили для папы на примусе чай…
Папа каждый вечер рассказывал нам сказки, которые сочинял сам, и всякий раз перед сном обрывал их на самом интересном месте с обещанием продолжить на следующий день. Сутки мы жили этим обещанием.
Что бы ни было со здоровьем, я всё равно с портретом папы приму участие в марше
После победы отец в звании подполковника привёз нам, чуть подросшим, трофейные подарки. И сколько же было слёз, когда после первой стирки яркие цветочки на обновках смыло, а в ткани появились дырки. Тогда мы впервые услышали от папы слово «эрзац» и им затем называли всё плохое.
Отчётливо помню салют в честь Победы. Мне, привыкшей в дни войны укрываться под столом, почему-то казалось, что взлетевшая в небо ракета упадёт на меня.
Израненного на войне отца скоро не стало. Мама пережила его на целых сорок лет. Её, как и моей старшей сестры, тоже нет в живых. А мне 5 мая исполнится восемьдесят.
Пишу же я это письмо для того, чтобы сказать: что бы ни было со здоровьем, я всё равно с портретом папы приму участие в марше «Бессмертного полка». Как делала это и раньше. И буду думать: все люди смертны, бессмертны их дела, свершения, подвиги. Ведь и отец, и наша труженица-мать, и мы с сестрой, совсем ещё малыши, делали для Победы всё, что могли, что умели. Мы в этом святом деле были едиными.
К письму прилагаю снимок. Такими мои родители встретили войну.
Москва