Российские штурмовые группы продвигаются вперёд ценой невероятных усилий.
Сумерки. Свинцовое небо всей тяжестью обрушивается на крыши деревенских хат. Мелкий холодный дождь смешивается с гарью – на улицах стоит запах сгоревшего дерева и пороха.
Группа выдвигается двумя двойками по обе стороны разбитой просёлочной дороги. Впереди село с перекошенным указателем и чёрными провалами окон. Ни одного огонька, ни лая собак, ни человеческого голоса. Только ветер, гуляющий по пустым дворам, и скрип ржавого железа.
«Ворон» идёт вторым слева. За его спиной «Седой», старший в четвёрке. Справа «Леший» и «Калмык». Задача – проверить три дома на окраине. «Работы на час», – коротко сказал ротный. Этот час никто из них не воспринимает буквально. На передовой, где новые вводные поступают непрерывно, время течёт иначе: минута может вместить в себя целую жизнь, а иногда и оборвать её.
Под ногами хлюпает грязь. Разжиженный талым снегом и дождями чернозём хватается за ботинки, притягивает солдат к земле. Грязь липнет не только к подошвам, она въедается в снаряжение, форму, кожу. Со временем уже не представляешь себя отдельно от неё.
«Ворон» вспоминает вчерашний короткий звонок от сестры. Связь прерывалась, голос дробился на короткие фразы. «Ты там береги себя, слышишь? Мама делает вид, что не переживает…» – и дальше гудки. Он тогда не успел ответить. Возможно, эти самые обычные слова были последним, что он услышал из мирной жизни.
Здесь, среди руин, даже память о доме звучит чужеродно, как отголосок сна. Кулак «Седого» резко уходит вверх. Все падают в колею. Тишина становится тяжёлой, вязкой. Слышно, как где-то хлопает незакрытая ставня. В такие секунды каждый отчётливо слышит собственное сердце. Оно бьётся предательски громко.
Из крайнего дома слева бьют автоматы. Трассёры прошивают серость сумерек. Справа с оглушительным грохотом в бой вступает пулемёт – его рёв давит на грудь, как удары молотка. Земля взлетает фонтанами
Раздаётся оглушительный щелчок выстрела. Пуля врезается в глину рядом с «Лешим».
– Контакт! – хрипит «Седой».
И сразу шквал. Из крайнего дома слева бьют автоматы. Трассёры прошивают серость сумерек. Справа с оглушительным грохотом в бой вступает пулемёт – его рёв давит на грудь, как удары молотка. Земля взлетает фонтанами.
«Калмык» падает. «Ворон» подползает к нему, хватает за стропу, тянет в канаву. Руки скользят, кровь горячая – это чувствуется даже сквозь перчатки.
– Жгут! Быстро! – «Ворон» ищет аптечку на обмундировании товарища.
«Седой» перетягивает руку, закручивает до упора. «Калмык» стискивает зубы, чтобы не закричать. Его дыхание срывается, но он кивает – живой. Он понимает, крик – это роскошь. Боль нужно глотать молча, иначе она утянет за собой остальных.
Рядом оглушительным ураганом проносится серия разрывов – работает вражеский АГС. Куски земли бьют по каскам. «Ворон» чувствует, как что-то царапает щёку. Мир сужается до ближайших двух метров.
– Дым! – командует «Седой».
Шашка катится вперёд, шипит. Белая завеса расползается по двору. Под её прикрытием «Леший» рывком пересекает улицу. «Ворон» следом. Сердце колотится так, будто хочет пробить бронежилет. Грудной клетке, прижатой керамической бронеплитой, становится слишком тесно.
Во дворе перевёрнутое корыто, сломанная пластиковая лейка, ржавые качели. По штурмовикам открывают огонь из ближайшего сарая. «Леший» падает на колено, отвечает короткими очередями. «Ворон» выдёргивает чеку. Граната уходит в проём. Взрыв на несколько мгновений оглушает, эхом раздаваясь в барабанных перепонках штурмовиков. Они врываются внутрь. Пыль, щепки, запах пороха. Человек с автоматом лежит у стены не двигаясь.
– Чисто!
Но это только первый двор. Сигнал «Чисто» означает лишь, что опасность, вероятно, поджидает бойцов за одним из следующих дверных проёмов.
Ко второму дому приходится пробиваться под плотным огнём. Пули выбивают кирпичную крошку из стены рядом с головой «Ворона». «Седой» делает короткий рывок, чтобы сменить позицию. «Ворон» видит, как его товарища будто толкает невидимая сила. Он падает на спину. Из-под бронежилета быстро расползается тёмное пятно.
«Ворон» подползает. Руки дрожат, но выполняют привычные движения – перевязка, давление. Слишком много крови. Слишком быстро.
– Иди, – шепчет «Седой», глядя куда-то мимо, в тяжёлое небо. – Не тормозите.
Его пальцы разжимаются.
Внутри у «Ворона» что-то ломается – тихо, беззвучно. Но времени нет. Он поднимается и открывает огонь – короткими жёсткими очередями, выдавливая противника из окон. «Леший» обходит дом справа. Граната. Взрыв. Ещё одна. Они заходят через пролом. Комната за комнатой. Кухня с разбитой плитой. Стол, перевёрнутый вверх ножками. Обои с выцветшим рисунком, а на полу – гильзы и пустые коробки из-под патронов.
Каждую дверь – гранатой. Каждый проём – очередью. Здесь нельзя доверять тишине. За ней всегда кто-то может скрываться. Иногда за дверью действительно враг. Чаще никого. Но проверить иначе нельзя. Жизнь солдата дороже мешка гранат и ящика боеприпасов, потраченных на такие пустые комнаты.
Из последней комнаты двое выходят с поднятыми руками. Их отправляют во двор. «Ворон» смотрит на них и чувствует только тяжёлую пустоту. Позади остался «Седой». Чуть дальше сидит побледневший «Калмык».
Победа в таком бою никогда не бывает полной. Она всегда с привкусом железа на языке.
Дом взят, но впереди ещё один. И неизвестность за каждым дверным проёмом.
«Ворон» на секунду закрывает глаза. В ушах звенит, как после взрыва. И вдруг сквозь этот звон – обрывок вчерашнего голоса: «Ты там береги себя…» Он открывает глаза.
– Пленных замотать, – говорит «Ворон» негромко, доставая армированный скотч из медицинского подсумка. – Снаряжаем пустые магазины, занимаем оконные проёмы.
Где-то вдалеке в это время к отбитой позиции выдвигается группа эвакуации, чтобы забрать раненых и пленных. Вместе с ними придёт группа закрепления, а штурмовики после ротации пойдут дальше. Иначе нельзя.
Группировка войск «Восток»